Глава 1

«Вырывают рудокопный колодезь в

местах, забытых ногою, спускаются

вглубь, висят и зыблются вдали от

людей»

Иов 28:4

Отцовская Лада подскочила на очередной колдобине так, что зубы отбили дробь. Павел ругнулся вслух, но тут же замолк, встретившись взглядом с троицей. Иконы слабо поблёскивали на пыльной панели. Иисус по центру без того глядел с осуждением, теперь словно бы нахмурился ещё больше.

Павел не был набожным, но выбросить иконы рука не поднялась. Всё-таки память об отце. Иногда казалось, что только благодаря божьей помощи это старое ведро с колёсами до сих пор на ходу. Так себе наследство, да лучше, чем ничего. Хотя он подозревал, что батя сам не особо веровал. Просто делал, как заведено, по инерции.

То ли дело мать, она в вере крепко застряла. Перед отъездом сунула в сыновью ладонь нательную иконку – образ апостола Павла на потемневшем шнурке. Для защиты в дороге, как она сказала. Глупость, конечно. В здешней глуши из угроз разве что скука смертная.

Позади осталась неказистая стела-указатель. С щербатого гранита, словно насмешка, глядела вслед Павлу блеклая надпись «Прогресс». За нею ржавели рельсы, по которым когда-то в город отправлялись гружённые углём составы. Дальше – безрадостный пейзаж, с двух сторон обрамлённый рамкой из пологих сопок.

Казалось, что никакого посёлка тут нет вовсе, настолько редко попадались ветхие постройки. Из-за поворота выплыло здание с колоннами и арочными окнами. Когда-то торжественное, теперь – облезлое, с осыпавшейся лепниной и рухнувшей крышей. Наверное, местный Дом культуры. Следом показалась одноэтажная постройка в форме буквы «П». На стене каким-то чудом ещё держалась мозаика: группа шахтёров гордо вышагивала в сиянии алой звезды. Над входом скромно темнели строгие буквы: «Музей шахтёрской славы».

Наконец по бокам от дороги замелькали щербатые фасады двухэтажек. Чахнущие деревца во дворах тянули ветви-руки к небу цвета ядовитого дыма. «Прогресс» встречал Павла негостеприимно, как чужака, не чуя в нём здешние корни. Больше всего тяготила гнетущая тишина, даже собаки не лаяли. Редкие хмурые жители – признак того, что посёлок ещё не вымер.

В последний раз Павел был здесь в далёком детстве. Далёком настолько, что почти ничего не помнил. Он припарковался у одного из домов. Здание ничем не выделялось среди прочих, кроме разве что узора трещин и странного граффити. Он вышел из машины и пригляделся к знаку, намалёванному на стене буроватой краской. Большой треугольник углом вниз, сверху ещё один поменьше. В центре схематичный глаз, вместо зрачка острые углы, будто клыкастая пасть.

Пошарив взглядом, Павел заметил номер на проржавевшей табличке. Последняя цифра едва читалась, но если предположить, что там двойка, то это был тот самый дом. Сверившись с записанным адресом, он зашагал к подъезду.

Стоило потянуться к ручке, как дверь резко распахнулась. Из тёмного проёма навстречу стремительно шагнул человек. Павел не успел отскочить, они столкнулись. Тёмные очки слетели с бледного лица, в чужака впился взгляд тусклых бельм.

Эти глаза смотрели и не видели.

Пару секунд Павел ошарашенно пялился в них. Затем опомнился и бросился подбирать аксессуар, бормоча извинения. Он бегло проверил стёкла – те чудом уцелели при ударе о бетон. Торопливо втиснул очки в тощую ладонь, покрытую желтоватой морщинистой кожей.

– Извините, – в который раз прошептал он.

Старик молча нацепил очки на крупный нос и тенью скользнул мимо. Павел проводил его взглядом и нырнул в подъезд.

Внутри истошно воняло тленом и кошачьей мочой. На облупившихся стенах изредка попадались непристойные рисунки, под ногами хрустели стекло и нанесённый с улицы песок. Он спешно поднялся на нужный этаж и постучал в облезлую дверь.

В тишине подъезда стук звучал звонко, раскатисто, но никто не отозвался. Павел занёс кулак, чтобы попробовать ещё раз, как вдруг его слух уловил слабый шорох. Звук шёл с лестницы этажом выше. Повернувшись, он заметил согбенную фигуру, кравшуюся вдоль стены.

– Простите, вы не знаете, где сейчас Виктор Сергеевич?

Всклокоченная неопрятная старушка замерла, поглядывая на него с недоверием.

– Витька-то? – просипела она неприятным, булькающим голосом. – А кто спрашивает?

– Я его племянник, Павел, – отозвался он, протягивая руку для приветствия. – Дядя давно не отвечает на звонки. Вот я и решил проверить, всё ли с ним в порядке.

Старушка неестественно дёрнулась, вжала голову в плечи и попятилась.

– Шахтуны яво побрали, ха-тьфу, – буркнула она, сделав расплывчатый жест тощей ладонью.

– Что, простите?

Павел хотел расспросить, что соседка имела в виду, но она с неожиданной прытью юркнула в свою квартиру. Раздались щелчки множества засовов. Пришлось вернуться на этаж.

Он постучал ещё пару раз, прислушиваясь к тишине за дверью. Особо ни на что не рассчитывая, нажал на дверную ручку – на удивление та поддалась. В сердце тревожно кольнуло. Павел мысленно приготовился увидеть последствия грабежа со взломом.

В дядькиной квартире пахло не лучше, чем снаружи. Затхлостью, пылью и чем-то ещё, терпким и одновременно сладковатым. Павел сделал пару робких шагов – под ногами хрустнуло. Опустив взгляд на линялый палас, он обнаружил там тёмные очки. Одно из стёкол выпало, подошва его башмака превратила линзу в крошево. Павел решил не снимать обувь, мало ли какие ещё сюрпризы ждали его в квартире.

Он прошёл в комнату. Стоило щёлкнуть выключателем, как в угол метнулись крошечные тени. Должно быть, тараканы. Брезгливо морщась, Павел обошёл квартиру, осмотрел убогий интерьер. На работу воров было не похоже, но уютом тоже не пахло. Стул опрокинут, на столе посуда с плесневелыми остатками того, что когда-то было едой. Рядом с щербатой тарелкой нашёлся ежедневник – старенький, засаленный и довольно увесистый.

Павел потянулся за ним, но тут же одёрнул руку. Ежедневник пошевелился.

Он зажмурился, с силой поморгал, на случай, если зрение подводит его. Реальность не изменилась. Записная книжка действительно двигалась, будто пытаясь уползти прочь. Пару секунд Павел смотрел на оживший предмет, слыша в тишине брошенной квартиры лишь собственное тяжёлое дыхание. Наконец, осторожно подхватил его за край и приподнял.

– Фу, мля!

Ему самому стало неуютно от того, насколько громко этот вскрик прозвучал в пустой комнате.

На усыпанной крошками скатерти блестело хитином суставчатое тельце. Массивные передние лапы, больше похожие на клешни, царапнули по замызганному пластику. Существо втянуло голову под коричневый щиток, поглядывая целым пучком крохотных глаз-бусинок и шевеля короткими усами.

Павел замахнулся ежедневником, чтобы прибить мерзкую тварь, но в последний момент передумал. С трудом подавляя тошноту, взял со стола вилку. Аккуратно столкнул ею существо на записную книжицу, которую удерживал второй рукой на манер подноса. Затем шагнул к окну, открыл его и вышвырнул миниатюрное чудовище на улицу.

На стене слева Павел заметил семейное фото. Машинально поправив съехавшую рамку, он всмотрелся. На снимке батя выглядел непривычно строгим. В памяти сохранился совсем другой образ – растерянный, с печальным, опустошённым взглядом. Рядом дядя Витя, он беззаботно улыбается и приобнимает брата за плечи. Похоже, снимок сделан до аварии: у дядьки на лице ещё оба глаза, а на руке все пять пальцев. Некоторых частей тела он лишился незадолго до отъезда бати.

Засмотревшись на трогательный снимок, Павел не сразу приметил отпечаток ладони на обоях. Грязный и липкий, с четырьмя неестественно длинными пальцами. Павел отпрянул, разглядывая необычный след.

Он перевёл взгляд на ежедневник в собственных руках. Раскинувший крылья голубь на его обложке – словно символ слабой надежды выяснить, куда же подевался непутёвый дядька. Павел осторожно перелистнул страницу.

Заляпанные листы покрывал пляшущий, точно пьяный почерк. Буквы были такими кривыми, что разобрать слова удавалось с трудом. С каждой страницей текст становился неразборчивее, а смысл написанного – менее понятным. Павлу пришлось буквально продираться сквозь паутину безумия к крупицам смысла.

«Смириться – всё что могут сказать эти душегубы в белых халатах. Как можно смириться с вечной тьмой? Лучше совсем не жить, чем так».

Рядом приклеен клочок замусоленной бумаги с врачебным штампом. Павел разобрал диагноз: токсическая ретинопатия. Дядька жаловался, что зрение год от года всё хуже, но про серьёзную болезнь никогда не говорил. Мать считала, что это просто возрастное.

«Наш посёлок не часто бывает обласкан ярким солнцем, для меня и оно теперь гаснет. Поддавшись страху, я позволил себе богохульные мысли. Обращая руки к небу, вопрошал: за что мне такое наказание? Неужто мало было лишиться одного глаза? Слава небесам, нашёлся тот, кто вразумил глупца. Моя боль – это ключ, сказал он. Шахта не наказывает, а испытывает, перед тем как наградить…»

Павел оторвался от пожелтевших страниц. В глазах рябило от попыток разобрать подчерк, но это беспокоило меньше всего. Записи дядьки, высокопарные, даже поэтичные, больше смахивали на бредни сумасшедшего. Он мог бы стать писателем, но в посёлке не было другой работы, как в шахте, и это стало для него приговором. В какой-то мере Павел понимал дядьку, страшный диагноз мог любого повергнуть в панику. Он устало потёр глаза и попробовал продолжить чтение.

«Я принял дар… Ради того, чтобы узреть…»

Дальше буквы превратились в искажённые иероглифы. Разобрать удавалось только отдельные слова.

Павел захлопнул тетрадку и швырнул её на стол. Болезнь, одиночество или алкоголь – не важно, что именно свело дядьку с ума. Очевидно, что он давно не появлялся в квартире, а это дурной знак. Возможно, он заблудился или угодил ещё в какую переделку. Мать не простит, если не выяснить правду. Пусть даже не самую приятную.

Дело шло к полудню. Желудок всё настойчивее напоминал, что Павел пропустил завтрак. Он рискнул сунуться на кухню, о чём мгновенно пожалел. Запах стоял такой, что, если бы было чем, его бы вывернуло прямо на линолеум. То, что покоилось на полках, давно утратило не только съедобность, но и приличный вид.

Павел покинул дядькину квартиру. Он вышел во двор и огляделся, прикидывая, где в здешних краях можно разжиться пищей. Не было похоже, что в «Прогрессе» есть ресторан или хотя бы столовка. Заметив вдалеке облезлую вывеску с надписью «Продукты», он зашагал туда.

По пути Павел размышлял о том, как будет вести поиск дальше. Людным посёлок не назвать, кто мог, уже уехал отсюда. Все, кто встретился за утро, ситуацию не прояснили, а только запутали.

Без удовольствия дожевав остывший, подгоревший и пропитанный жиром беляш, он решил посетить местную клинику. Если дядька наблюдался с серьёзным диагнозом или попал в неприятности, то мог оказаться на больничной койке.

Отыскать больницу оказалось не сложно. Выглядела она чуть получше домов вокруг, но и на её фасаде виднелись следы запустения. Внутри упадок ощущался ещё больше. Павел шёл по мрачноватым коридорам, к звуку его шагов примешивались кашель и перешёптывания. Ожидавшие приёма пациенты поднимали головы и провожали его взглядами подёрнутых пеленой бельм, словно могли увидеть.

Трещины на стенах закрывали плакаты с советами по профилактике болезней. В отличие от местных жителей, нарисованные люди выглядели свежими и полными жизни, только чуть поблекшими. Павел засмотрелся на картинку с радостным ребёнком и чуть не сбил настоящего. Он едва успел притормозить, удержав егозу за плечи.

Перед ним стояла девочка лет восьми. Небрежно собранный хвост из светлых волос съехал на бок, платьице всё в пятнах, на колготах дырка.

– Ох, прости, – отступил он, пытаясь вложить в улыбку как можно больше дружелюбия.

Только взглянув ей в лицо, Павел заметил повязку. Посеревший бинт прикрывал левый глаз девочки, в то время как правый, ясно-голубой с жёлтой каймой, испуганно глядел на него снизу-вверх.

– Аня! – окликнул девочку визгливый голос. – Не донимай дядю, пойдём!

Пухлая ладонь с неопрятными ногтями сжала детскую ручку и дёрнула. Грузная тётка в цветастом платье уже хотела отвернуться, но тут пригляделась к Павлу.

– Вы приезжий? – щуря мелкие глазки спросила она.

– Верно, – кивнул он. – Как вы узнали?

Тётка фыркнула, скривив бесформенный рот.

– У нас посёлок небольшой, все всех знают. Вас я никогда не видела, а то бы запомнила.

Павел понимающе кивнул.

– Что ж, вы не ошиблись. Я только сегодня приехал. Ищу дядьку, Виктора Слепакова.