Пролог

«В легендах про чудовищ забывают добавить:

чудовище не приходит первым.

Сначала приходим мы».

Андрогаст

***

Северный ветер рвал горы, как пёс падаль. Выл, скулил, шёл порывами, так что хватало одного шага – и сдует в пропасть. Снег бил в лицо колючей крошкой, скрипел на зубах. Камень под ногами был чёрный, гладкий, как стекло. Справа – скала, слева – пустота и вой.

Они всё равно лезли вперёд. Не потому, что были смелыми, – просто позади уже не ждало ничего хорошего. А впереди было то, за что каждый из пятерых когда‑то продал свою жизнь: обещание старого клада в закрытой дыре, про которую шёпотом говорили «там жили те, кто видел вживую самих Богов».

Карниз тянулся узкой полоской, не шире ладони. Пятеро шли гуськом. Согнутые, в вылинявших плащах, прижатые плечами к камню. Ноги скользят, пальцы немеют, а всё равно лезут вперёд.

Впереди шёл Агний. Старший. Лицо резаное, обветренное. На таком лишних слов не увидишь. Глаза – тёмные, тяжёлые. В руке – смятый клочок пергамента, прижатый к камню, чтобы не вырвало ветром. На пергаменте – пятна старой крови, жирные пальцы, обтрепанные края и кривые знаки.

– Здесь, – сказал Агний. Голос – как будто не в буре, а у печи. – Старик не соврал. Откуда здесь тепло?

Из чёрной дыры впереди действительно тянуло мягким, чужим теплом. Пар, вырывающийся изнутри, на холоде моментально превращался в мелкую ледяную пыль и разметался ветром, будто сама гора не хотела выпускать то, что держала в себе.

За ним ступал Казим. Худая рожа, быстрые глаза. Пальцы то и дело трогают рукояти ножей за поясом – привычка оттуда, где безоружные долго не живут.

– С ножом у горла мало кто врёт, – отозвался он, кутаясь в воротник. – А уж когда чужой нож уже внутри… – криво усмехнулся и передразнил умирающего старика: – «Там… опасно. Старые Боги…» – И золотишко, – добавил, уже серьёзно. – Иначе что нам там делать?

Третий, Рахим, шёл молча, только лук поправлял на плече да прикидывал: далеко ли ещё до тьмы, где стрелу никто не увидит. У него глаза были острые, как наконечники. Он глядел не на ветер, а дальше – туда, где в скале зияла чёрная пасть.

– Где старые Боги там всегда есть чем поживиться, – хрипло бросил он. – А не было бы опасно – всё давно растащили бы. Так что наше счастье: раз место страшное – значит, не пустое.

Четвёртый, Нихай, вжался плечом в камень, когда порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый снег. Дышал он часто, видно было, что каждый шаг – через страх. Губы побелели, пальцы скребли по скале, будто там можно найти опору получше.

– Не нравится мне это, Агний, – выдавил он. – Плохо тут. Словно… смотрит кто‑то.

Пятый, младший, Аллай, молчал.

Шёл последним, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах не было ни бравады, ни жадного блеска – только упрямое, ещё детское: раз старшие решили – другого пути не будет. Младший привык идти туда, куда идут остальные, его совета никто не спрашивал.

Он успел пожить в доме, где по вечерам дымился очаг, смеялись братья, пела мать.

Теперь вместо этого был снег, чёрный камень и дыра впереди. И пустота за спиной.

Карниз обрывался у раскрытой пасти пещеры. Ветер бился в её край, как в зубы. Дальше было тихо.

Агний первым шагнул в эту тишину.

***

Ветер остался снаружи.

Внутри было сухо и глухо, и почему‑то тепло. Тишина навалилась так, что в ушах зазвенело. Факелы загорелись неохотно: огонь, как и всё живое, не спешил лезть в эту дыру.

Туннель тянулся внутрь горы, то сжимаясь, то расширяясь. Стены сдвигались к плечам – приходилось идти боком, царапая плащами по камню. Потом вдруг разжимались в низкие залы с тяжёлыми сводами. Свет факелов испуганно дрожал. Казалось, сам камень пьёт его, как горячую кровь.

На стенах шли резьбы и знаки. Не украшения, а письмена. Старые, с мягко стёртыми краями. Казим провёл по одному пальцем и нахмурился.

– Язык старых, – пробормотал он. – Такие видел на пергаментах в храме, пока не выгнали… – поднял факел выше. – А тут – по‑нашему.

У свода шла крупная резьба. Он медленно прочёл:

– «Здесь покоится тот, кто видел рождение мира».

Нихай хрипло фыркнул.

– Я бы сюда ниже дописал: «Разворачивайтесь и катитесь обратно».

– Поздно, – отозвался Рахим, не уточняя почему. Ведь вход ещё так близко.

Аллай вдруг остановился и вскинул факел. Пламя дрогнуло, отразившись во множестве белых осколков.

Перед ними, прямо у входа в первый широкий зал, лежала груда костей.

Человеческие. Черепа, рёбра, позвоночники, обломанные бёдра. Старые, пожелтевшие. Кое‑где поломанные. Рядом валялись остатки кожаных доспехов и обрывки каких‑то лохмотьев, вероятно прежде бывших одеждой. Судя по черепам, покой здесь обрели четверо.

Казим присел, взял позвонок в пальцы, повертел.

– Вряд ли зверь, – сказал он негромко. – Зверь тянет в логово, в глубину. А тут – на пороге навалено. И они скорее переломанные, чем погрызенные.

– Да уж, – буркнул Нихай.

– Старик не соврал, – тихо сказал Агний. – Здесь живёт что‑то. И оно знает, что мы пришли.

По мере углубления в пещеру воздух тяжелел. Сырой запах тлена, сперва еле заметный, теперь ударил в нос, как плесень из старого склепа. В нём было что‑то не своё – пахло смертью. Не свежей и не застоявшейся, а как лёгкое напоминание.

– Вы слышите? – шёпотом спросил Нихай.

Сначала – только собственное дыхание.

Потом – лёгкий шорох, как будто кто‑то ногтями по камню. Потом – шёпот. Сразу из всех сторон. Слова расползались, сливались. Но были в них родной язык и чужая интонация.

– Эхо, – попытался усмехнуться Рахим. – Голос мой. Только вот я молчал.

– Эхо не рассказывает то, о чём ты даже сам себе не рассказываешь, – глухо ответил Аллай.

Шёпот крепчал. Он был не снаружи – под черепом, в мыслях. Не один голос – несколько и каждый цеплялся за своё.

«Ты убил отца, Агний… – тянулось в голове у старшего. – Спрятал правду от братьев. Доволен? Тебе мало его крови?»

«Казим… – прошелестело в голове у второго. – Ты всю жизнь боишься темноты. Помнишь нижние этажи храма? Как вас учили? Во Тьме – чудовища. Зачем же ты сам лезешь к ним в пасть?»

«Рахим… завистливый пёс… – смех пробежал, как сухая трава на ветру. – Всегда хотел быть первым. Чтобы тебя слушали, а не его. Может, сегодня сбудется. Сегодня старший умрёт, а ты останешься».

«Нихай… – голос становился тягучим. – Братья не знают, что ты сделал с матерью. Как ты не пришёл, когда она звала. Помнишь её руки? Глаза? Я – помню за тебя…»

«Аллай… маленький, лишний… Последним ешь, последним ложишься, доживаешь за братьями. Может, хоть умрёшь сегодня первым? Обещать не могу».

Голоса не кричали – просто аккуратно брали каждую старую занозу и проворачивали.

– Хватит! – закричал Аллай, обхватив голову руками.

Голоса не смолкли. Они поднялись выше, стали как гул за стеной или как разговор в соседнем доме.

– Там, – выдохнул вдруг Казим, всматриваясь во тьму впереди. – Смотри…

В конце зала багрово-чёрным светом занималось что‑то. Не факел, не костёр. Свет шёл будто изнутри плоти.

– Идём, – сказал Агний. – Пока голос – только голос.

***

Зал открылся внезапно. Вышли – и будто в пасть вошли.

Свод терялся в чёрной выси. Колонны, толстые, как вековые стволы, поднимались в темноту, унося на себе тяжесть горы. Тени между ними дрожали, как живые. Свет факелов скользил по нижним частям столбов и тонул, не добираясь до верха.

Но не свод бросался в глаза.

Перед ними тянулись «ряды».

Не статуй, не гробов. Ряды сосудов.

Слева и справа, уходя в темноту, стояли шеренги толстых колб ростом с человека, но шире. Не понять сразу, из чего они: полупрозрачные, вязкие, с переливами. Похоже на воск, но какие пчёлы могут такой воск производить? Или на кожу; но слишком уж ровную.

Внутри плескалась густая, жёлтая, местами зеленоватая жидкость, но достаточно прозрачная, чтобы разглядеть, что внутри.

Аллай сперва решил, что это куклы.

Плотники в его деревне умели вытёсывать надгробные фигуры – грубые, но понятные: рот, нос, борода. Эти же были слишком… аккуратные. Слишком неправильные в своей «правильности».

– Смотри… – прошептал Казим.

Он подошёл к ближайшему сосуду, поднял факел выше.

Внутри, в мутной взвеси, висело тело мальчишки лет двенадцати. Только глазницы у него были закрыты тонкой, полупрозрачной кожей. Там, где должны быть ресницы, – гладь, как у рыбьего брюха. Рот – есть, но губы узкие, в нитку, будто их сшили. Шея длиннее обычной, кости торчат, рёбра под бледной кожей ложатся ровнее, чем у людей, – словно их чертили по линейке.

Руки сперва кажутся нормальными, пока взгляд не скользнёт ниже кистей. Там пальцев было не пять. Семь – тонких, одинаковой длины, без ногтей. Каждый – как повтор предыдущего.

Ноги, верх туловища, шея были прихвачены к задней стенке ремнями. Не крепко – просто «чтобы не упал».

– Живой, – выдохнул Казим. – Смотри.

Факел подался ближе. От жара на поверхности сосуда проступила влага, как испарина на лбу. Внутри, под грудной клеткой, что‑то дрогнуло. Грудь приподнялась, опала. На шее дернулся тонкий сосуд.

– Он дышит, – сказал Агний. Голос у него в этот раз звучал глухо.

Аллай невольно шагнул ко второму сосуду.

В нём была женщина. Тело худое, голова совсем без волос, глаза – опять же под кожей. Грудь есть, но без сосков. Талия, бёдра – всё выдано в «женщину», но линии стерильные, как у манекена. Ни родинки, ни шрама, ни волоска. Кожа – странного, воскового, безжизненного цвета, но под ней что‑то медленно работало.

У них «не было пупка».

Там, где у всякого, рождённого женщиной, должно быть маленькое отверстие, был просто ровный, неестественно гладкий участок.

– Кто их делал… – Нихай сглотнул, – …он людей в глаза хоть раз видел?

– Видел, – глухо сказал Агний. – Только делал по памяти.

Чем дальше – тем хуже становилось.

Один сосуд содержал тело с двумя грудными клетками, поставленными одна над другой. В верхней пульсировало сердце, в нижней – нет. Мышцы каждой – тонкие, как струны. Рук и ног не было вовсе. Голова – слишком маленькая для такого туловища; глаза под плёнкой, рот – щелью.

В другом, наоборот, было что‑то, что пытались разделить на двоих и не разделили. Общий таз, четыре ноги; наверху – два торса, сросшиеся плечами. У одного руки были, у второго – только намёки на них. Лица – снова зашитые кожей.

Аллаю казалось, что эти «лица» их чувствуют.