Аннотация

Это сборник о мире, в котором смотреть стало важнее, чем жить. О том, как жизнь превращается в контент и «истории» – и что остаётся от человека, когда камера выключена, а лента пролистана дальше.

Здесь люди становятся роликами, пустыми стульями в студиях, профилями в системах, метриками в отчётах. Их боль измеряется вовлечённостью, раскаяние – количеством просмотров, исчезновение – строкой в логах.Рядом с ними – ИИ‑модули и сервисы, которые честно выполняют свою работу: подмешивают музыку к вашей эмпатии, подсказывают «правильные» решения, отключают уведомления и аккуратно исключают вас из всех систем – ради удобства.

Каждый рассказ – это другая точка зрения на один и тот же мир:

голос виновного, который живёт в чужой памяти;

человек, продавший свой цифровой образ платформе;

оператор, монтирующий пустые стулья вместо людей;

модуль, управляющий нашим сочувствием через саундтрек;

приложение‑«Напарник», показывающее вчерашние точки выбора;

обычный зритель, для которого репост важнее вмешательства;

те, кто включают «режим невидимости» и исчезают из всех баз;

модуль ответов, который не утешает, а убирает дрожь от вопросов;

и те редкие, почти тихие моменты, когда кто‑то впервые не нажимает на кнопку, не репостит, не спрашивает – и остаётся один на один со своим «я» без зрителей.

Содержание

Часть I. Люди в ленте

Цена

Инфлюенсер после смертельного стрима: жизнь как вечный реплей в чужой памяти.

Образ

Человек, продавший свой цифровой двойник платформе, и потерявший вес в реальности.

За кадром

Оператор, который монтирует чужие «исповеди» и однажды находит в архивах только пустые стулья.

Репост

Обычный зритель, для которого репост «для осведомлённости» оказывается проще, чем реальное вмешательство.

Зрители

Мир после Исчезновения: когда любая твоя боль превращается в их праздник, а живым остаётся только страх быть зрелищем.

Часть II. Алгоритмы и сервисы

Саундтрек

Модуль ИИ, который подмешивает трогательную музыку к сценам из жизни – и незаметно учит нас чувствовать только под фон.

Невидимость

Пользователь, включивший «режим невидимости» на 7 дней, и обнаруживший, что мир быстро привыкает жить без него.

Oraculum

Модуль ответов, который не утешает и не спасает, а лишь снимает дрожь от вопросов, мешающих системе работать ровно.

Часть III. Диалоги с системой

Напарник

Приложение LifeLine, позволяющее обратиться к «себе вчера» и увидеть точки, где ты уже знал, но всё равно сказал «да, конечно».

Запрос

Личный пользователь Oraculum, который спрашивает сначала о смерти, а потом – о праве решать чужую судьбу.

Читатель

Тот, кто дочитывает эту книгу, откладывает телефон и впервые остаётся на вечер без ленты – не зная, что где‑то это тоже попало в лог.

Цена

Сначала я жил сам.

Потом – в чьих‑то сторис.

Теперь – только в страданиях людей, которым я эти страдания и принёс.

***

Я всегда любил провалы в памяти.

Не то чтобы специально их искал. Просто они были своеобразным маркером успешного вечера.

Утро. Голова – как динамик, в котором забыли убавить басы. Во рту вкус металла, дерьма и сахара. Глаза ещё не открылись, а рука уже нащупывает телефон.

Экран вспыхивает – и жизнь начинает воспроизводиться:

– тридцать сторис с моей рожей;

– кто-то видео переслал: «братишка, глянь, ты тут вообще…»;

– два «ты точно крэйзи»;

– один «ты живой?».

Листаю.

Я лезу на барную стойку, ору песню, слов которой не знаю. Я сижу на полу в коридоре и объясняю какому‑то типу, что на самом деле вся эта хрень с лайками – это иллюзия, но мне норм. Я за рулём чьей‑то тачки, вожу, как в ГТА. Я в джакузи, сижу прямо в одежде, ржу над чем‑то и делаю вид, что я «слишком для этого трезвый».

Я людей не помню. Ситуации – не помню.

Но если видео есть – значит, было. Видоса нет – кто знает?

Очень удобный способ ориентироваться в собственной жизни: не памятью, а контентом.

Люди мечтают о дневниках. У меня был архив сторис и лайвов.

Я просматривал себя, как чужого, и думал: «ну да, нормальный тип. С таким тусить все хотят».

И продолжал.

Жизнь шла фрагментами.

Клуб – машина – кухня – подкаст – гримёрка – бар – чужой диван – студия – и так по кругу.

Обычный день? Это не для таких как мы.

У меня была лента. Съёмки, стримы, коллабы. Два часа прямого эфира заменяли неделю обычной работы.

Ты выкладываешь кружок – город её смотрит.

Ты выпускаешь свой мерч – его тут же покупают. Чем дороже – тем лучше. Эксклюзив.

Бренды, мероприятия, закрытые вечеринки. Я появлялся – и воздух менялся.

Не магия. Ожидания.

Люди уже знали, что сейчас будет «что‑то такое». Когда обычные люди ложились спать, начиналась моя настоящая смена.

Когда они вставали на работу – я только разогревался. Первое время это казалось подарком. Меня звали везде. Меня узнавали даже там, где я никогда не был.

Бариста:

– Эй, ты тот, который про похмелье шутил, да?

Таксист:

– А вы не тот самый, который… ну, вы поняли.

Охранник на входе:

– Проходи, брат, знаю тебя – подписан.

Я не был злым. Просто люди для меня были всегда лишь подписчиками. За редким исключением. Они были декорацией. Фоном. Комментаторами под моим роликом.

Иногда – реквизитом для шутки.

Вещества пришли когда сил стало не хватать на всю ночь. До этого были просто напитки и бессонница.

Потом кто‑то сказал: – Хочешь, чтобы не рубило? Хочешь, чтобы наоборот – мир чуть резче?

Давай попробуем.

Сначала – чтобы дотянуть стрим. Чат орёт, донаты летят, ты уставший – принял, и ты снова на коне.

Потом – чтобы вырубаться без снов. Когда лежишь в четырёхзвёздочном номере, а в голове всё равно как в чате – слова, лица, ники, – проще проглотить ещё что‑нибудь и провалиться туда, где даже себя не слышишь.

Потом – чтобы не думать.

Есть предел тому, сколько раз подряд ты можешь объяснять журналистам, почему снимаешь «такую грязь» и «не стыдно ли вам».

Предел тому, сколько раз подряд ты можешь выгорать в эфире, а потом улыбаться на фотке с фанатом и его восьмилетней дочкой.

Вещества были простым решением:

выключить те участки мозга, которые мешают создавать контент.

Я шутил над этим:

– Если я чего‑то не помню, это было не со мной.

– Если я утром не стыжусь, значит, вечером было скучно.

Все смеялись. Писали: «бог контента», «организм – сталь».

Организм был обычный. Просто я научился не обращать на него внимание.

В ту ночь всё было чересчур знакомо, чтобы насторожить.

Обычный клуб. Обычная гримёрка: запах пота, лака для волос, энергетиков и дорогого парфюма. Обычный план: «как живёт столица, когда она устала. Хотя столица же никогда не спит, правильно?»

С нами был спонсор – какой‑то энергетик, логотип красиво светился на банке, которую я должен был держать в кадре «как бы случайно».

Камера закреплена на панели. Второй – держит стабилизатор. Третий – ржёт. Сзади – девчонка, чьё имя я узнаю из тегов только утром. Если доживу.

– Народ, – говорю я в объектив, – сегодня мы проверим, кто в этом городе реально живой.

Чат вспухает до белого шума:

«уууу»,

«вперёёёд»,

«на красный слабо?»,

«не ссы, я донатну, если что».

Мы выезжаем.

Музыка. Лампочки на панели, как мини‑салют. Светофоры – как лишняя опция.

Я люблю этот момент.

Город пустой, как чистый лист. Ты мчишься и думаешь, что ты главный персонаж. Все остальные – массовка.

Никто не умрёт, если так написано в сценарии.

– Газ в пол, – кричит из чата знакомый ник.

– Ну, вы сами попросили, – говорю я, и педаль идёт вниз.

Подписчики хотят адреналин.

Я – тоже.

Разница в том, что они выключат телефон перед сном.

А я нет.

Перекрёсток.

Красный.

Знак «уступи».

Движение справа.

Я вижу мигалки где‑то там, далеко.

Секунду думаю: «скорая, ну и чё».

Ещё секунду – «успею».

Чат орёт:

«не ссы»,

«боги не тормозят»,

«если заглохнешь – отписка».

Внутри включается какая‑то крошечная дрожь, едва заметная на фоне музыки и вещества. Можно было бы остановиться. Можно было бы хотя бы сбавить скорость.

Можно было бы…

Я делаю то, что делал всю жизнь: выбираю не останавливаться.

Удар не похож ни на один из тех, что в кино. Там – красиво. Замедление, летящий в сторону кофе, стёкла, как блёстки.

В жизни – хрип, рвота, крик, запах горелого, звук ломающейся кости.

Мир сломался, как дешёвый штатив. Руль ударил в грудь. Лоб – в стекло. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо. Чужая машина сбоку сложилась гармошкой.

Кто‑то кричал.

Кто‑то стонал.

Кто‑то матерился.

Моё сердце на секунду взяло паузу.

Потом, кажется, тоже решило, что этот стрим нужно как‑то дотянуть до конца.

Я хотел сказать: «Вырубай». Но не успел. Темнота не пришла.

Пришло… отсутствие всего.

Как будто кто‑то нажал «стоп» не только на записи, но и на мне.

Я открыл глаза от резкого белого света.

Потолок. Лампа. Шум кондиционера. Запах – больницы. Всё сразу.

Я попытался сесть. Тело ответило болью. Много сразу, везде: ребро, плечо, голова, нога.

– Лежи, – сказал голос.

Я повернул голову.

Менеджер. Мой лучший друг. Лучший – в том смысле, что рядом чаще других.

Он выглядел… уставшим.

Не испуганным. Не убитым горем. Уставшим, как после сложной съёмки: теперь это нужно будет как‑то монтировать.

– Чё было? – спросил я.

Голос был чужой – низкий, сиплый, чужой. Он потёр глаза. Секунда паузы.

– Было ДТП, – сказал он. – Ты жив. Уже хорошо.

– Остальные? – спросил я. Сам не помня, о ком «остальные», просто чтобы спросить.

– Потом поговорим, – отрезал он. – Ты ничего не принимал. Ясно?

В палату заходили люди в белых халатах. Что‑то спрашивали. Что‑то записывали.

Какой‑то мужчина в форме задавал вопросы:

– сколько пил, что принимал, видел ли сигнал, помнит ли мигалки.

Я отвечал честно:

– Не помню.

Часть было правдой. Часть – удобной версией.

Менеджер стоял сбоку и мягко подправлял углы:

– Он сейчас в шоке, он сам не свой, можно потом.

– Он известный человек, вокруг будет шум, давайте аккуратнее.

Я лежал и впервые за долгое время был абсолютно трезв.

И это было хуже любой ломки.

Телефон мне отдали только на следующий день.

– Набери кого‑нибудь, близких, – сказал менеджер и ушёл в коридор «решать вопросы».

Я не знал, кому звонить.

Я знал, куда смотреть.

Открыл ленту – и мир вывалился на меня, как мусорный бак.

Моё лицо – во всех новостях.

Скриншоты из стрима – до удара.

Запись с регистратора чужой машины – момент столкновения, без звука, но с очевидной геометрией катастрофы.

Заголовки:

«Популярный блогер попал в ДТП с участием кареты скорой помощи. Погиб ребёнок».

«Он шутил в прямом эфире за секунды до столкновения».

«Смертельный стрим: цена лайков».

Глаза сами дергались к комментам.

Я читал, пока не стало физически холодно.

«Пусть сдохнет».

«Посадить на пожизненное».

«Если бы это был мой сын, я бы его собственноручно…»

«Как обычно отмажут».

«Он буквально сказал “подписывайся, пока все живы” за минуту до того, как убил ребёнка. Символично же».

Сквозь эту кашу пробивались факты.

Машина скорой.

Мальчик в тяжёлом состоянии.

Каждая минута – на счету.

Я не пропустил.

Я думал, что всё повернётся вокруг меня. Повернулось – вокруг него.

Он умер прямо на том перекрёстке.

Меня начали спасать. Юристы приходили один за другим.

Менеджер говорил такими фразами, будто у него на языке встроенный суфлёр:

– Мы признаём, что это трагедия, но нужно учитывать…

– Была сложная дорожная обстановка.

– У скорой и так были низкие шансы.

– Мой клиент сам в тяжёлом состоянии, нам важно не давить.

После меня давили на других. Свидетель внезапно «перепутал» цвета на светофоре. Запись с одной камеры вдруг оказалась «частично утеряна». В заключении появилось слово «стечение обстоятельств».

Где‑то в глубине меня катилась маленькая, мерзкая мысль:

«ну… может, и правда, он бы не выжил в любом случае».

Я её слышал.

Но делал вид, что нет.

Меня спрашивали:

– Чувствуете ли вы вину?

Я отвечал:

– Да.

Но это было «да» для протокола. Настоящее «да» ещё не проснулось.

В новостях меня назвали «детоубийца», «звезда с кровью на руках».

В комментариях хотели только моей смерти. В личку приходили угрозы и ссылки на профили погибшего.

У него была обычная аватарка. Улыбка. Дурацкая футболка. Я мог бы встретить его у себя на встрече подписчиков. Помахать, сделать селфи, показать в сторис.

Я смотрел на это фото и думал:

«если бы он просто не болел в тот день;

если бы его родители выбрали другую больницу;

если бы мы не поехали в стрим;

если бы я…»

Вариантов «если бы» было много.

Во всех них я был жив.

И только в одном – в реальном – жив был я один.

Хейт не вечен. Даже такой. Неделя – меня рвут на куски. Две – спорят, кто больше виноват: я, система, дороги, бог. Три – у людей появляются новые поводы для ярости.