Первое сентября. Для многих первоклашек этот день особенный, почти священный. Родители суетятся с утра, утюжат рубашки, поправляют банты, крепко держат детей за руку, словно отпуская их в новую жизнь. Первый звонок, первый букет, первое фото на фоне школы.

Осень в Бресте начинается тепло и солнечно. Воздух пахнет сырой листвой, горьковатой пылью и надеждой. Продавцы цветов у школ деловито потирают руки – сегодняшняя выручка может составить полугодовую зарплату заводского рабочего.

Середина девяностых – время странное. Для одних – время возможностей, для других – время потерь. Уже ничему не удивляешься: жвачке Donald, огромному выбору сигарет и алкоголя, польским варёнкам «Мальвина» и турецким свитерам Boss.

Смешно думать, что всего десять лет назад всё это было недосягаемой мечтой. Не важно, рабочий ты или директор. Джинсы? Это как выиграть в лотерею. Люди на руководящих должностях могли достать эту роскошь себе или своим детям. Но даже им приходилось оказывать услуги знакомым, которые знали фарцовщика, который знал человека, способного добыть заветный кусок голубой джинсовой ткани – с неровными швами, косыми карманами и гордой этикеткой Malvina. Так называемые варёнки… Мечта, пахнущая свободой и чужой жизнью.

В этот день мама разбудила меня в восемь утра:

– Андрюша… Вставай. Пора в школу.

Школа… Слово, которое ещё год назад что-то значило. Но я, как и большинство друзей, забил на учёбу, когда по городу массово стали открываться компьютерные салоны. Сначала это были квартиры на первых этажах, затем – полуподвалы. Кооператоры быстро поняли: рухнувший железный занавес открыл неограниченные возможности для заработка. Денег можно было делать море – было бы желание.

Но, конечно, нашлись и те, кто хотел зарабатывать быстро и без вложений. Они предлагали «охрану» кооператорских бизнесов – по сути, крышевали их, обкладывая данью. Девяностые – разгул бандитизма и настоящего беспредела. Люди рвали друг друга на части, пытаясь урвать кусок пожирнее.

Я проснулся злой, разбитый, но делать было нечего – линейка так линейка. Надел джинсы,, сунул в карман пакет с надписью BOSS Умылся, съел быстро остывший завтрак и вышел из дома.

Школа, в которую меня перевели после того, как оставили на второй год в девятом классе, находилась на окраине нового микрорайона Восток-3. В народе его давно звали «Голубым» – из-за голубизны фасадов, казавшейся чужой среди серости старого Бреста.

К тому времени в городе уже было три микрорайона Востока – первый, второй и третий. Все они вроде бы составляли один массив, но каждый враждовал с соседним. Детская логика улиц: живёшь на одном конце – уже чужак на другом. Свои и чужие определялись по подъездным стенам, по той самой «территории», где можно ходить, а где лучше не рисковать.

Я шёл к школе медленно, будто продлевая путь. Первый звонок был для всех чем-то важным… для меня же – обычный день. Никакой радости, никакого желания куда-либо идти. И всё же я шёл. Потому что так надо. Потому что иначе никто бы не понял.

Я вырос на старом Востоке – районе, который все называли Юбилейкой. Название прилипло из-за ресторана «Юбилейный» – одного из лучших в городе. Там у входа стоял швейцар в красной ливрее, будто вырванный из старого фильма, а внутри у барной стойки околачивались дамы лёгкого поведения, которые только начинали процветать в новом, дикокапиталистическом Бресте. Место было известное, шумное и, как тогда говорили, «солидное». Для меня, пацана, это был кусочек запретного мира, который и притягивал, и пугал одновременно.

На севере Юбилейки начинался Восток-2 – в народе «Красный». Думаю, понятно почему: дома цвета ржавчины и огромная вывеска старой пивнушки, тоже красная, как глаза у местных завсегдатаев. Но среди пацанов для района было ходовое название – Монтана. Так его прозвали из-за ресторана «Восток», больше напоминавшего столовку времён застоя. Почему именно Монтана – никто точно не знал. Одни говорили, что кто-то привёз модные часы «Montana» и стал барыжить ими прямо на парапете лестницы. Другие – что местные сразу начали продавать там джинсы, музыку на кассетах и всякую «запрещёнку». Ещё пару лет назад за такое можно было сесть лет на восемь с конфискацией. А теперь – достаточно было сунуть милиционеру бутылку водки и пачку сигарет. И он, как ни в чём не бывало, проходил мимо маленького стихийного рынка, где жизнь кипела вовсю.

Когда я подошёл к школе, взгляд сразу выхватил табличку «9Г». И я мгновенно понял почему. Вместо того чтобы раскидать нас, второгодников, по разным классам, дирекция решила не позориться и слепила отдельный класс для таких, как мы.

Ещё издалека было ясно: это не те мальчишки, что ходят в синеньких штанишках и с ранцем за плечами. И не те модные, у которых подмышкой пластиковый дипломат – выпросили у отцов для солидности. Это были другие. Сильнее, грубее, повзрослевшие раньше времени. Те, кто уже попробовал сигареты, дешёвый портвейн

И девчонки… Тоже не те, что в белых накрахмаленных бантиках и аккуратных косичках. Наши девчонки уже красили губы тёмной помадой, закручивали чёлки «коком» и смотрели так, будто давно понимают жизнь лучше взрослых.

9Г был сформирован из таких же, как я – второгодников. Тех, кто с лёгкостью плюнул на заветы дедушки Ленина, призывавшего «учиться, учиться и ещё раз учиться».

Но времена были другие. Не то чтобы мы были тупыми – просто школа для нас была чем-то вроде временной стоянки. Такси, пока думаешь, куда дальше ехать.

Это были юноши и девушки пятнадцати—шестнадцати лет, которые практически открыто курили при учителях. И им было плевать, что о них скажут, вызовут ли родителей, поставят ли на учёт. Родители в те годы сами толком не понимали, как жить дальше – какие уж там замечания от школы.

***

Наш класс оказался странной смесью – четырёх пацанов и шести девчонок, и только одного из всех я знал раньше. Мы познакомились с ним далеко от школьных парт – на железнодорожном вокзале, где частенько околачивались пацаны вроде нас. Там, среди запаха дизеля, перегара и горячих пирожков, мы выпрашивали или выменивали у пассажиров поезда «Берлин—Москва» баночное пиво «Факс», напиток «Каприсон» или какую-нибудь сладость. Всё это давно уже продавалось в бывшем Союзе, но большинство западных вкусняшек попадало к нам через Польшу, и литровая алюминиевая банка пива всё ещё казалась почти сказочной диковинкой.

Его звали Андрей – как и меня. И даже кличка у него была созвучна моей. Андрей-хомяк. Невысокий, плотный, с отвисшими щеками и хитрым прищуром. Его глаза всё время бегали по сторонам, оценивая окружающее так, будто он и здесь, на школьной линейке, мог что-то стащить. То ли сумочку какой-нибудь мамаши, увлечённой поправлением бантов своей первоклашке, то ли брошенный мальчишкой букет

Его взгляд метнулся, зацепил меня – и он удивлённо выкрикнул:

– О, хома! Привет! Ты чего тут?

– Да то же, что и ты, – ответил я с улыбкой.

Мы рассмеялись, пожали руки, будто не виделись годы. Хомяк тут же, по привычке сплюнув в сторону, предложил:

– Пошли покурим, а потом познакомимся с одноклассниками. А лучше – с одноклассницами! – и заржал так громко, что несколько училок обернулись.

Мы вышли за территорию школы и уселись на лавочке у ближайшего подъезда. Хомяк вытянул ноги, почесал пузо и, глядя исподлобья, спросил:

– Ну и что ты думаешь? Заканчивать школу будешь? Или положишь на неё хер и уйдёшь в свободное плавание?

Он сказал это так уверенно, будто свобода – нечто простое и доступное, стоит только сделать шаг.

– Сейчас время такое, – продолжил он, – что можно нормально подняться. Ларьки бомбить, магнитолы из тачек тырить…

«Ну и дебил», – подумал я. – «Какие нафиг ларьки?»

Но вслух сказал другое:

– Учиться желания, конечно, ноль. Но предков расстраивать не хочу. Мать сказала – если буду ходить в школу, купит компьютер.

Хомяк поднял брови, будто я сообщил ему что-то невероятное. Компьютер. А я в ту секунду сам до конца не понимал, что именно для меня важнее – этот компьютер или попытка хотя бы раз в жизни не облажаться перед родителями.

Она и так весь прошлый год чуть ли не за руку меня таскала в школу, но это не спасло от второго года. Я грустно улыбнулся, достал из кармана пачку сигарет.

– Море! – фыркнул Хомяк. – Да, родаки у тебя зачётные. У тебя же вроде всё есть – одет, обут, не то что я. И чего тебе не хватает?

– Да хер его знает, – буркнул я и, чиркнув зажигалкой, затянулся – резко, нервно, будто дым мог выжечь всю усталость.

– Ладно, – махнул рукой Хомяк. – Харе о грустном. Пошли сначала книжки получим. А там видно будет.

Мы докурили и двинулись обратно. Линейка уже заканчивалась, над двором гремел гимн – не Советского Союза, а какой-то «независимой Республики Беларусь». Хотя кому там в верхах было не пофиг – мелодия та же, советская, только слова местами поменяли, будто это что-то решало.

Когда мы вошли в класс и заняли парты, все уже вовсю изучали друг друга косыми взглядами. Оценивающими, прикидывающими – с кем выгодно общаться. Встречают по одёжке – а уж в нашем классе это было особенно заметно.

Про синенькие штанишки я погорячился. Просто не заметил на линейке пацанчика среднего роста, в очках, с испуганным лицом, которое никак не вязалось ни с нашими кислыми минами, ни с девчачьими прищуренными взглядами. Его звали Игорь Трофимук. Он боялся девочек, боялся вообще всего. Учёба давалась туго, но родители – единственного сына – тянули изо всех сил. Им было важно одно: чтобы он закончил десять классов. А дальше, мол, батя пристроит. «Лишь бы числился» – вот и вся стратегия.

Четвёртым пацаном был высокий, белобрысый, с первыми прыщами на лбу – Юра Демидов, по кличке Данила. Тоже местный, со Старого Востока.

***

Шесть девчонок нашего класса были словно из какого-то индейского племени – яркий, вызывающий макияж, хищные начёсы, обтягивающие лосины. Все мечтали стать моделями. Им казалось, что таблица Менделеева и теорема Пифагора – лишний мусор на пути к подиуму. Мордашки симпатичные, каждая по-своему, и мы, пацаны, конечно, глаз не могли отвести. Даже у Игоря глаза засияли – слишком близко оказался запретный для него мир.

У меня же была своя девчонка. Таня. Она с родителями приехала из Воронежа и поселилась в новостройке – двадцатиэтажке через дорогу. Мы познакомились случайно, в круглосуточном ларьке на остановке. Что-то там щёлкнуло – и мы как-то сразу начали встречаться. Первая школьная любовь всё же оставляет след. И хоть девчонки из нашего класса были хоть куда, мне они интересны были только как приятные собеседницы, с которыми можно покурить на перемене или после уроков выпить пепси на лавочке. Заигрывать – да. Сближаться – нет.

Данила же с Хомяком времени не теряли. Они рванули вперёд, как два быка на красную тряпку, прямиком к самой разукрашенной – высокой, стройной, эффектной.

– Привет, я Данила, – выпятил грудь блондин.

– А я Андрей, – жуя жвачку, выдал Хомяк. Его пухлые щёки перекатывались, когда он говорил. Сразу становилось понятно, почему ему дали такую кликуху.

– Наташа, – представилась она, переводя взгляд с одного на другого, а потом задержавшись на мне.

– Я тоже Андрей, – сказал я, чуть смутившись. – Можешь звать меня Хома.

Эту погремуху я носил ещё с первого класса. У кого-то кличка прилетала за похожесть, у кого-то за характер. У меня – за фамилию. И отлипнуть от неё уже было невозможно.

***

– Андрюша, вставай в школу… – сквозь сон пробился голос мамы.

Она всегда так меня называла. «Андрюша». Иногда это жутко раздражало – шестнадцать лет всё-таки, не маленький. Но для неё я, кажется, навсегда останусь тем самым малым, который бегал по квартире в колготках и строил гараж из кубиков.

Я не огрызаясь поднялся, машинально оделся, закинул в пакет пару тетрадей – вот и весь мой школьный «багаж» – и поплёлся на кухню.

Папа уже сидел за столом. Намазывал чёрную икру на тонкий ломтик ржаного хлеба, под которым блестело жирное 85-процентное масло. Икра ложилась ровным, густым слоем. В начале девяностых такой завтрак был возможен далеко не в каждой семье. Но нам в этом плане повезло больше, мама работала главным товароведом треста столовых и ресторанов и дефицитные продукты у нас всегда были на столе.

– Привет, пап, – сказал я, садясь рядом.

Он кивнул:

– Привет. Ну что ты думаешь… Доучиваться будешь или нет?

– Постараюсь, – ответил я, хотя прекрасно понимал, что в школу ходить не собираюсь. Смысл? Какая-то бумажка с оценками? Когда перед глазами тысячи инженеров, научных сотрудников, рабочих – вчерашняя гордость страны – за одну ночь превратились в никому не нужных людей.

Они со своими дипломами, зубрёжкой, красными корочками теперь стояли на помойках, собирая стеклотару. Или, если повезло, ехали на своих убитых «Жигулях» через границу, неделями торчали на переходе, платили рэкету, чтобы им не разбили лобовое, и тянулись в Польшу – привезти что-нибудь, что можно продать на толкучке. И то, если обратно доедут. Часто ведь всё забирали по дороге – и товар, и деньги, и, если повезёт, оставляли живыми.

Я такого будущего не хотел. Но и идти на завод за копейки – тоже. Поэтому решил: пока буду делать вид, что учусь. Для мамы.

Позавтракав, я вышел на лестничную площадку, оглянулся – никого. Открыл электрощиток и достал оттуда пачку сигарет. Родители давно знали, что я курю, но бессилие – штука злая. Бить? Бесполезно. Только ненависть вырастет. Да и ругали меня редко, скорее, тяжело вздыхали.

Но я всё равно прятал сигареты. Мама иногда проверяла карманы и, найдя пачку, не задумываясь выбросила бы. Такой у неё был метод воспитания – если не можешь запретить, хоть усложни доступ.

Я открыл пачку, сосчитал, сколько осталось, прикинул – хватит ли на весь день. Сунул её обратно в карман и, закинув пакет на плечо, двинулся в сторону школы.

***

До школы было минут пятнадцать ходьбы. По дороге мне всегда попадался недавно открывшийся компьютерный салон «Бригантина». Он занимал первый этаж обычной двухкомнатной хрущёвки. Окна – в толстых железных решётках, на двери – массивный металл с магнитным замком, внутри – сигнализация. Словом, для девяностых – настоящая крепость.

Салон был оснащён компьютерами Byte, которые собирали на местном заводе БЭМЗ. Настоящий Pentium тогда был чем-то из легенд – чтобы достать его, нужно было либо чудо, либо связи, либо мешок денег. Поэтому для пацанов, которые в жизни не видели компьютера, Byte казался чем-то вроде космического корабля.

ЭВМ выглядел как клавиатура, к которой был приделан блок питания. Никаких мониторов – вместо них «Бригантина» использовала обычные телевизоры. Byte не имел физической памяти: выключил – и всё, что делал, исчезло. Сохранить что-либо можно было только на дискету, но пишущий дисковод стоил столько же, сколько и сам компьютер, поэтому в салоне его не было.

Игры загружали через магнитофон. Нужно было подключить его проводами, вставить кассету, нажать «Пуск» – и ждать. Из телевизора в этот момент вырывался жуткий, режущий уши звук, похожий на мучительный писк умирающего робота. Это игра загружалась в логическую память. Процесс длился минут десять—пятнадцать – и далеко не всегда выходило загрузить с первого раза. Но зато когда наконец появлялась заветная надпись «Старт», сердце учащённо билось – вот он, вход в виртуальный мир.

Хозяин «Бригантины» был хитрым мужиком. Он понимал, что его основная аудитория – такие же, как я, пацаны 14—16 лет, которые вроде бы должны сидеть на уроках. Поэтому салон открывался ровно в 8:00 – в момент первого звонка в школе. И каждый раз, проходя мимо, я видел одних и тех же ребят, которые предпочитали компьютер скучным урокам.

Сегодня у здания я заметил знакомую фигуру – Вова Бидон. Он переминался с ноги на ногу, держа в руке сигарету. Его ещё называли Американцем – не зря. Его отец когда-то смотался в Штаты к дальним родственникам и вернулся нагруженный чудесами из заграничных магазинов: сладости, магнитофоны, утюги – всё, что у нас тогда казалось фантастикой.

Мы с Вовой жили в одном доме, хоть и в разных подъездах, и дружили почти с пелёнок. Он любил рассказывать, как наше знакомство началось с фразы: «Малый, а у меня есть клубничка». Я этого не помнил, но ему нравилось эту историю повторять.

Вова был высоким, худощавым, жилистым парнем, с вечно смуглой кожей – что зимой, что летом.

Он заметил меня, щурясь, вытянул сигарету:

– О, Андрюха

– Привет, – сказал я, подойдя и пожав руку Бидону. – Чего в школу не идёшь? – спросил, хотя прекрасно знал ответ.

– Да там делать нечего в первые дни, – отмахнулся Вова. – Завтра всё равно суббота. Книги вчера получил. А Харитоныч говорил, что новую игру записал.

Харитонычем мы называли хозяина «Бригантины». Маленький сухонький мужичок, всегда в коричневых брюках и безрукавке. Собственно, никто из нас так толком и не понимал, откуда у него деньги и его ли вообще этот салон. Но нас это мало волновало. Главное, чтобы он добывал новые игры.

– А что за игра? – спросил я.

– «Фортуна» называется. Сам ещё не знаю, что там делать. Но Харитоныч говорил, что очень интересная. А я всё в «Колю Минера» буду рубиться. Всё никак десятый уровень пройти не могу.

– Сколько времени? – спросил Бидон.

– Без пятнадцати восемь, – ответил я, бросив взгляд на свои часы-калькулятор.