Ошибки не передаются по наследству.

Передаётся только возможность

распознать их

прежде, чем они станут твоими.

Диего Рикардо Эспиноса

Глава 1. В Мехико всегда идёт дождь

Дождь в Мехико – он не утешает. Не тот это дождь. Не провинциальный, не покаянный. Он стучит по жести и асфальту настойчиво, по-деловому. Барабанная дробь. Под неё хорошо умирать. Или хоронить.

Дон Рикардо Эспиноса умер во вторник. Как раз под такую дробь. Никакой драмы – ну, вы понимаете. Не выстрел, не сердце в разгар скандала. Просто закрыл глаза в своей спальне в Ла-Кондесе и перестал дышать. Тихо. Будто не хотел перебивать дождь за окном.

Нашли его утром. Горничная София, тридцать лет у него проработавшая, принесла кофе. На том самом серебряном подносе, с надтреснутой ручкой, который он любил. Дотронуться даже не пришлось – всё было ясно. Бывает в комнате такая тишина, законченная, что она кричит громче всего.

Прошло три дня. Тот же самый дождь теперь барабанил по чёрным зонтам у «Гаярдо» в Поланко. Внутри пахло воском, лилиями и дорогим парфюмом, который всё равно не перебивал сладковатую, цепкую вонь смерти.

У гроба стояли трое сыновей. По старшинству, как по ранжиру.

Хавьер, старший. Сорок два. Преемник. Правая рука. Держался неестественно прямо, будто расслабиться – значит сломаться. Его горе было тяжёлым и немым, как булыжник. Он пожимал руки, кивал. Принимал соболезнования от важных людей в безупречных костюмах – политиков, банкиров. Глаза, тёмные, как маслины, были сухи. Он давно отучил себя плакать. Теперь в его руках была отцовская империя: заводы автозапчатей, раскиданные по стране. Ответственность. Ноша.

Карлос, средний. Тридцать восемь. У него были отцовские глаза – насмешливые, светлые. Сегодня насмешки не было. Он казался выбитым, потерянным. Дорогие мокасины промокли у ступней, он этого не замечал. Карлосу перепала сеть автосалонов. Он был лицом, обаянием. Сейчас обаяние дало трещину, а из трещины выглядывала детская растерянность. Он то и дело проводил рукой по переносице, смахивая несуществующую пыль. Или, может, слезу.

И младший. Диего. Тридцать. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к холодной мраморной колонне, и смотрел не на гроб, а на дождь за окном. На струи, ползущие по стеклу. Он был меньше всех похож на отца – светлее, выше, тише. Учился в Барселоне на дизайнера, вернулся три года назад, возился в отцовском фонде с какими-то социальными проектами. Культурные центры в бедных кварталах. Мастерские для подростков. Что-то эфемерное, как думали братья. Что-то несерьёзное, как, ему иногда казалось, считал и отец. Его горе было тихим и глубоким, как колодец. И он не знал, как его вытащить наружу здесь, среди этого отрепетированного спектакля скорби.

– Он был скалой, – сказал кто-то низким голосом рядом с Хавьером. – Опора.

Диего подумал, что скалы – холодные. А его отец… Отец умел смеяться так, что живот сводило. Мог разбудить его глубокой ночью в одиннадцать лет, чтобы показать в телескоп кольца Сатурна. Мог, провалив сделку на миллионы, собрать их всех и повезти на побережье, есть рыбу с пляжного лотка. «Деньги, мальчики, приходят и уходят. А этот закат – он один».

Куда делся тот человек? В этот деревянный ящик с розами? Не укладывалось в голове.

Церемония тянулась долго и правильно. Священник говорил о достижениях, вере, наследии. Диего ловил себя на мысли, что ждёт, когда же он замолчит. Чтобы снова услышать дождь. Единственный честный звук.

Потом был лимузин. Они ехали в дом детства на поминки. Дом, который старшие братья давно покинули. Хавьер, глядя в окно, сказал вдруг, без предисловий:

– Завтра в десять. У нотариуса. Огласит завещание.

Карлос вздохнул, потер виски.

– Нельзя подождать? Папа ещё не… а мы уже делёжку.

– Это не дележ, – холодно отрезал Хавьер. – Порядок. Папа не терпел неразберихи. Он всё спланировал. Надо уважать.

Диего молчал. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле, сливавшееся городом. Он не думал о заводах. Он думал об отцовском кабинете. О запахе старой кожи и сигар. О том, как в последний месяц отец что-то усердно копался там, в больших коробках. Диего спросил, помочь ли. Тот улыбнулся своей странной улыбкой. «Потом, сынок. Это моя… маленькая археология».

Поминки в доме были ещё тяжелее. Дом наполнился голосами, смешками и запахом текилы. Сам дом, казалось, скучал по тишине и недоумевал. Диего ускользнул. В кабинет.

Здесь было тихо. Как и всегда. Книги по философии вперемешку с техническими каталогами. Старый глобус. На столе – фото: еще относительно молодой Рикардо, они втрое, старшие братья стоят рядом, а он сидит на его плечах. Акапулько. Солнце, смех.

На краю стола, в стороне, стояла картонная коробка, которую по устному завещанию отца, он получил лично из рук Дона Хуана на следующий день после смерти отца. На боку – размашистый, отцовский почерк маркером: «Диего». он так до сих пор не заглянул в неё.

Просто. Без «личные вещи». Без «документы». Просто – Диего.

Сердце ёкнуло. Он тронул коробку ещё раз. Она была лёгкой.

Дверь приоткрылась. Хавьер. Взгляд его скользнул по коробке, потом по лицу брата.

– Нашёл свои сувениры? – Спросил беззлобно, но и без тепла. Усталость выравнивала голос в плоскую линию. – Папа говорил при жизни, что оставит тебе что-то… особенное. Не по бизнесу. Безделушки свои, наверное. Он знал, ты оценишь.

В тоне не было насмешки. Констатация. Для Хавьера мир чётко делился на серьёзное (бизнес) и несерьёзное (всё остальное). Эта коробка явно была оттуда, из «всего остального».

– Да, – тихо сказал Диего. – Наверное.

– Не грусти, – неожиданно, почти неловко, добавил Хавьер. – У тебя с ним всегда… своя была связь. Духовная.

Он развернулся и вышел. Закрыл дверь.

Диего остался один. Снял крышку.

Сверху лежал конверт. Та же рука: «Моему младшему сыну. Чтобы открыл, когда станет тихо».

Внутри – один листок. Одна строчка, выведенная с таким нажимом, будто слова хотели продавить бумагу насквозь:

«Диего. Всё, что внутри – это мой главный капитал. Единственный, который никто не сможет у тебя отнять. Пользуйся с умом. Отец.»

Диего нахмурился. Заглянул внутрь.

Там не было акций. Не было слитков. Не было ключей.

Там был… хлам.

Куча бессмысленного, казалось бы, старья: сломанные карманные часы. Баночка из под таблеток. Потрёпанные яркие бирки с логотипом компании Монеты, явно ненастоящие. Скомканные листы. Книга в мягком перелёте. Табличка. А на самом дне, в папиросной бумаге, фотографии. Молодые, красивые женщины. Не мама в молодости. Смотрят в объектив, смеются. Он засунут всё это барахло обратно в коробку. Замер и залумался…

Неужели? Это и есть «главный капитал»? Сборник обломков? Свидетельств чужих побед и своих провалов?

В горле встал горький ком. Шутка? Загадка, которую он не в силах отгадать? Или точный, жестокий намёк: твоё место здесь, среди хлама, а не среди тех, кто строит?

Снаружи гул голосов, смех, звон бокалов. По звукам больше походило на свадьбу, чем на поминки. Мир братьев. Мир серьёзных людей. Мир настоящего наследства. А он сидит тут, один, с коробкой отцовского мусора. И с чувством ледяной, удушающей несправедливости.

.