© А. Гуртовенко, 2026

© «Время», 2026

Часть 1

1
Пропущенный звонок

Когда с вахты позвонили и попросили на выход – девять часов вечера, Институт закрывается, – Журавлев не сразу даже понял, о чем речь. Он был уверен, что еще нет и шести. Да, вид из окна уже умыкнули ранние сумерки, но ведь так и должно быть в конце сентября. А отдающие желтизной светильники всегда сгущали краски и драматизировали, амальгамой электричества обращая окна в неуверенные в себе зеркала. Мысль зацепилась за слово «электричество», оно таинственно потрескивало и искрилось, и на секунду Журавлева забросило обратно, в головокружительный, отдающий мятной невесомостью поток. Но почти сразу он подскочил, как от разряда этого самого электричества, и схватил телефон: 21:09. Да как такое возможно?

Он лихорадочно, не попадая по иконкам потерявшим чувствительность пальцем, открыл мессенджер: была в сети полчаса назад. Не спала, ждала до полвторого ночи, но он так и не позвонил. А ведь ей завтра вставать в шесть утра, к восьми на работу. Невидимый кулак с силой ткнул по стенке желудка: не позвонил. И сегодня уже не позвонит – слишком поздно.

Или же нет?

Он еще раз посмотрел на часы, еще раз пересчитал разницу во времени между Петербургом и Иркутском. Ага, давай, разбуди ее посреди ночи. Идиот.

На улице оказалось холоднее, чем он ожидал, хоть и мелькнула мысль, что ожидания эти оформились у него одновременно с торопливым натягиванием капюшона на озябшую голову. Какая все-таки несправедливость – в первый раз за неделю появилось несколько свободных часов, и вот пожалуйста. Добровольский с обеда уехал на какую-то встречу – впрочем, Журавлеву было безразлично, куда уехал завлаб. И еще позвонил отец Виталика, медлительного пухлого подростка, с которым Журавлев занимался последние пять месяцев. Сказал, что тот больше не нуждается в репетиторе: нежданная, словно выигрыш в лотерею, возможность потратить остаток дня с пользой, несмотря даже на то, что уже завтра придется искать себе нового ученика. А потом случился этот провал в несколько часов глубиной, и он забыл ей позвонить.

Эскалатор чуть заметно дрогнул под ногами, готовясь утянуть в себя ступени, спрямить углы в бесконечную, уходящую под землю ленту. Журавлев ступил на платформу, но почти сразу замедлил шаг и остановился. Судя по цифрам на табло, поездов не было уже три минуты, и на станции успели сгуститься нетерпеливые вечерние пассажиры. Это было, конечно, не сравнить с тем, что творилось на станции «Василеостровская» в часы пик, но людей было действительно много, они все прибывали и прибывали, растекаясь по сужающемуся вдаль, с этого ракурса практически бесконечному помещению. Именно помещению – «Василеостровская» была станцией закрытого типа, и туннели были наглухо заблокированы черным металлом дверей. Журавлев как завороженный рассматривал скопления людей возле перекрытых в ожидании поезда входов в вагоны, и тут внутри него что-то сдвинулось, и он прозрел: он не в метро, он на поверхности живой клетки. Он посреди снующих вокруг него липидных молекул, что выстилают каждую клеточную оболочку в организме. И как только он раньше этого не замечал? Они ведь практически неотличимы, липиды и люди – та же голова-туловище, те же две ноги. Ноги нужны им, чтобы стоять и еще – чтоб перемещаться по поверхности клетки. И они перемещались, некоторые практически без остановки, но эти их блуждания на плоскости, с виду осмысленные и целенаправленные, были на самом деле абсолютно случайны – можно подумать, и в самом деле имело значение, какое место в толпе на платформе займет данный конкретный липид…

Поезд с пронзительным гулом ворвался в туннель, заколотил по рельсовым стыкам, дрогнули от воздушной волны двери. Люди-липиды пришли в движение, уплотнились у готовых открыться дверей, и Журавлев замер в восхищении: ни дать ни взять двумерная жидкость, подвижная, текучая и при этом плотная, почти эластичная, как и положено самому совершенному в мире барьеру. В этот момент кто-то сильно толкнул его в спину, он очнулся и тотчас сам превратился в липид, вязко, с натугой диффундировал через неподатливую толпу к краю платформы. Полотно черного металла, преграждавшее вход в вагон, распалось на две половины, со скрежетом исчезло в углублениях стен, и спустя пару мгновений людской поток втянул Журавлева внутрь.

Когда он добрался до дома, была уже половина одиннадцатого. Журавлев мог бы приехать раньше, если бы не пропустил пересадку. Но он ее пропустил, укатился далеко за нужную ему остановку, совершенно забывшись в погоне за электричеством, что ускользало от него по обвитому проводами тоннелю метро. Внезапное переключение оптики, магическое превращение людей в липиды само собой вернуло Журавлева к тому, над чем он размышлял весь день в Институте. К электричеству, к разности потенциалов. К электрическим импульсам большой мощности. К идее воздействовать электричеством на молекулы липидов в клеточных мембранах. Он смотрел вокруг себя и все больше убеждался, что это возможно. Он видел, с какой силой электричество притягивало головы сидящих в вагоне людей к светящимся экранам смартфонов. Как послушно люди-липиды клонились по ходу движения, когда поток электронов в чреве состава замедлялся перед каждой станцией. И как мотало их головы туда-сюда, когда, увлекшись, электричество чересчур разгоняло поезд. Журавлеву казалось, что еще чуть-чуть, и он ухватится за что-то важное, за невидимый пока, но такой близкий кончик бечевки, потянув за который удастся распутать весь клубок целиком. Но вместо этого его слух оцарапало названием станции, на которой остановился состав. Названием незнакомым настолько, что Журавлеву в первый момент померещилось, что поезд каким-то удивительным образом пробил тоннель и вылетел за пределы Санкт-Петербурга. Журавлев торопливо поднялся и вышел из вагона, оставляя за спиной так и не случившееся с ним озарение. Видение людей-липидов тоже постепенно сошло на нет, уступило место тоскливой реальности. Ведь завтра будет новый день, он обязательно будет, ничего с этим не сделать. И Журавлеву придется ей звонить, придется объяснять, просить прощения и опять объяснять, и никакие липиды тут не помогут.

– Витя, что случилось? – испуганно произнесла Вера, едва он переступил порог, и Журавлева уколола не дающая сбоев проницательность жены: если когда-нибудь ему вдруг понадобится от нее что-то скрыть, как, интересно, он это сделает?

– Слушай, я матери забыл позвонить, – сказал Журавлев. – Заработался, совсем вылетело из головы.

Вера ждала продолжения, а когда поняла, что это все, с облегчением пожала плечами:

– Ну ничего. Завтра позвонишь.

– Вер, завтра я ей и так позвоню…

В этот момент из детской послышался глухой удар, за которым последовало короткое английское ругательство.

– Антон что, еще не спит? – удивился Журавлев.

– Ему завтра ко второму уроку.

– И что?

Вера снова пожала плечами, на этот раз словно приглашая: можешь сам у него спросить.

Журавлев постучался и, не дождавшись ответа, толкнул дверь в комнату сына. Но внутрь пройти не смог, остановленный на пороге невидимой, но совершенно неодолимой преградой из оторопи и брезгливости. Слой пыли, обрывки каких-то бумаг, фантики, пустая бутылка из-под колы, разбросанные – по столу, тумбочкам, подоконнику – учебники и тетради, грязные носки по углам, скомканное полотенце на полу (на полу!), неубранная постель, перекрученное жгутом одеяло. Стакан с газировкой на столе без подставки – Журавлева передернуло. Сам Антон, в больших черных наушниках с микрофоном, полулежал в компьютерном кресле перед монитором, по которому бегали, стреляя и взрываясь, ядовито-зеленые гады. Журавлев окликнул сына, тот обернулся, но тотчас снова прильнул к экрану:

– Hi Dad.

Журавлев задержал дыхание, в несколько быстрых шагов пересек комнату и, подобрав с пола круглую картонку, подсунул ее под липкий стакан на столе. И в ту же секунду мучительный зуд на коже немного ослаб.

– Антон, ты так и не убрался в комнате – я ведь тебя просил.

– I got it, пап. Я все уберу, – Антон по-прежнему не смотрел на отца, лишь приспустил один из наушников.

– Так убирай.

– Счас busy – у нас тут big fight.

Журавлев ничего не ответил. Он наклонился, заглянул под стол, туда, где прятался черный, мигающий одиноким светодиодом компьютер, и коснулся кнопки питания. Экран погас, Антон раздраженно хлопнул рукой по клавиатуре: «What the fu…», но, быстро сообразив, что произошло, снял наушники и поднялся, исподлобья глядя на отца. На нем опять была его британская школьная форма, из которой он окончательно вырос, – Журавлев не без удовлетворения отметил, как вытянулся сын за последние месяцы. Рукава джемпера были сантиметров на десять короче, чем следовало, и это придавало Антону вызывающий и в то же время комичный вид.

– И я просил тебя не говорить по-английски дома, – сказал Журавлев.

– All right.

– Антон?

– Да, хорошо.

Журавлев еще раз посмотрел на разгромленную комнату, перевел взгляд на сына и почувствовал бессилие. То ли перед вконец обнаглевшей энтропией, перевернувшей здесь все вверх дном. То ли от напрасности ежевечернего проговаривания одних и тех же реплик – словно нескончаемые репетиции утомившего их обоих спектакля. Сейчас он опять спросит, сделал ли Антон уроки, и услышит в ответ – ничего не задано. Попросит показать дневник, увидит полученные сегодня двойки и в очередной раз узнает от сына всю правду об учителях-идиотах. Особенно об англичанке с ее железобетонным произношением, которая вот уже третий год пытается выбить из Антона его йоркширский диалект. После этого он спросит сына, как так вышло, что вокруг него одни идиоты, но в этот момент в комнате появится Вера и разведет их, словно боксеров, по разным углам. Мужа – на кухню, сына – чистить зубы и спать.

На следующее утро, едва проснувшись, Журавлев первым делом набрал Иркутск. Он с нетерпением вслушивался в длинные гудки, представляя себе, как вибрирует телефон за пять тысяч километров отсюда, как мать смотрит на экран и протягивает руку к смартфону. Но, очевидно, не дотягивается – гудки оборвались, и строгий голос произнес: номер не отвечает. Он подождал несколько минут, надеясь, что мать перезвонит, но чем дольше молчал телефон, тем хуже Журавлеву дышалось и тем отчетливей проступало пережитое сегодня ночью. Это был даже не сон, скорее мытарства человека, запертого в пустом герметичном помещении без окон, из которого постепенно выкачивали воздух. Натужно гудели невидимые насосы, несильно, но угрожающе вибрировал под ногами пол, и Журавлев всем телом ощущал, как в комнате падает давление и подходит к концу кислород: он дышал все чаще и все тяжелее, кружилась голова, и сердце протестующе требовало выпустить его из ставшей чересчур тесной грудины. И еще он плакал. Буквально: неожиданно горячие, чуть ли не обжигающие слезы струились по щекам и подбородку, стекали по шее, капали на пол, и именно они были его главной проблемой – в комнате была дверь, и чтобы оборвать прогрессирующую асфиксию, достаточно было отворить дверь и выйти наружу. Но он не мог. Пока плакал, не мог. Он откуда-то знал, что пока он в слезах, эта дверь не откроется. Так было раньше и так будет сейчас. Поэтому он изо всех сил пытался унять горчащую влагу, но лишь размазывал соль по распухшему, постепенно синеющему от удушья лицу…

– У нее же уроки сейчас, в Иркутске час дня, – сказала Вера. – Позвонишь ближе к вечеру. Когда вы обычно с ней говорите? Часов в пять? Позже?

– Где-то с пяти до шести, – сказал Журавлев.

– Ну вот видишь.

У Веры для всего находились правдоподобные объяснения, и сейчас ее слова тоже звучали логично. Хоть и неубедительно. Журавлев чувствовал – что-то не так, дело вовсе не в уроках, не в том, что мать занята сейчас в школе. Ее молчание было платой за то, что он вчера не позвонил. Он предвидел это еще накануне и внутренне готов был платить, но сейчас у него вдруг возникло странное ощущение, что мать откуда-то знала, почему он не позвонил, из-за чего это произошло. Знала о восхитительном выпадении из реальности, случившемся с ним вчера. О том разламывании, а на самом деле – внутренней остановке, когда физические законы мира все до одного перестают работать, и он снова, как в детстве, отрывается от земли, захлебываясь от подступающей, словно обморок, невесомости. Ему настолько не хватало, оказывается, этого ощущения, что он бы, не задумываясь, отдал что угодно, только бы пережить его еще раз. И если бы у него была возможность изменить вчерашний день, он знал – хоть и боялся признаться себе в этом, – что не стал бы ничего менять. И это делало его чувство вины особенно острым.

Он уехал в Институт и с трудом дотянул до конца рабочего дня – Добровольский появился в лаборатории с самого утра и словно поставил себе целью отыграться за вчерашнее отсутствие. В обед Журавлев дошел до набережной и несколько минут считал проплывавшие под мостом катера и туристические теплоходы, но и это сегодня не смогло его успокоить. Так что когда наступило время звонить в Иркутск, он чувствовал себя полностью опустошенным – настолько, что, когда мать не подошла к телефону ни в пять часов, ни в шесть, он совсем не удивился. Было очевидно, что он наказан, и ему ничего не оставалось, кроме как ждать. Ждать, невзирая на то, что это затянувшееся на много часов напряжение совершенно лишило его сил. На автомате он сложил бумаги в рюкзак, решив, что по дороге домой сделает еще одну попытку. Видимо, последнюю на сегодня – в Иркутске был уже двенадцатый час ночи.

Она позвонила сама, застигнув Журавлева посреди запруженного автомобилями перекрестка Среднего проспекта и Кадетской линии. Он торопливо шагнул в ближайшую подворотню, миновал загаженный голубями сводчатый проход и остановился между скоплением припаркованных машин и зеленым мусорным контейнером. Не лучшее место для разговора с матерью, но уж какое есть.

Он, запинаясь, принялся извиняться за то, что не смог вчера позвонить. Сказал, что было много работы, что он потерял счет времени, а когда собрался наконец набрать ее номер, было уже слишком поздно, она наверняка уже спала…

– Ничего страшного, Витя, – перебила его мать. – Я привыкла.

Журавлев задохнулся: привыкла? Что значит «привыкла»? Разве они не созваниваются каждый день? Разве…

– А я в церкви вчера была, – вдруг произнесла мать. – Отстояла службу, поставила свечку. Все-таки годовщина деду твоему, круглая дата. Тридцать лет, как я его схоронила. Он тебя очень любил. И очень тобой гордился.

Так вот оно что! Вот, оказывается, в чем было дело – Журавлев умудрился пропустить вчера годовщину деда. Словно просто забыть позвонить матери было недостаточно – нужно было что-то еще. Да ведь если бы он нарочно захотел сделать ей больно, то вряд ли придумал что-нибудь хуже…

Журавлев с тоской прервал затянувшееся молчание и пообещал, что они с Верой и Антоном сходят в церковь, поставят свечку за упокой души деда.

– И фотографию мне пришли вашу из церкви, – сказала мать, – хочу на вас на всех посмотреть.

Журавлев представил лицо Веры, когда она об этом услышит, но сделал над собой усилие и пообещал матери. Это как-то сразу ее успокоило, и их разговор не покидал больше мирного русла. И только в самом конце, когда речь зашла о докторской диссертации, они немного поспорили.

– Сколько он ее уже смотрит? – спросила мать.

– Точно не знаю… – замялся Журавлев, хотя это было, конечно, неправдой: все дни у него были посчитаны. – Второй месяц пошел.

– А я знаю, – сказала мать. – Шесть с половиной недель.

Повисло молчание.

– Добровольский сказал, что ему нужно месяца два-три, не меньше, – наконец проговорил Журавлев. – Как-никак там четыреста страниц.

– Если ему не напоминать, он может сколько угодно валандаться – и полгода, и год, – сказала мать. – Сказано ведь: просите, и дано будет вам. Стучите, и отворят вам. В конце концов, кому это надо – тебе или ему?

– Мне, – сказал Журавлев.

– И мне тоже, Вить. Мне тоже очень хочется дожить и увидеть, как мой сын станет доктором наук. Не забывай об этом, пожалуйста.