Глава первая. Осколки и слон

Квартира № 49 располагалась под самой крышей высокого дома, и была она, скорее, не квартирой, а камерой-обскура, устроенной для ловли одного-единственного луча. Хозяин её, Кирилл Алмазов, этого луча, впрочем, не ловил, а пригвозждал к рабочему столу мощной лампой-молнией, чей слепящий глаз выхватывал из полумрака лишь квадратный аршин пространства. Всё остальное – стеллажи до потолка, груды ящиков, тени в углах – тонуло в благородной, густой тьме, какой бывают покрыты старые картины в забытых запасниках. Тишина стояла звенящая, как в ухе после выстрела, но наполненная тихими голосами материалов: едва слышным поскрипыванием дерева, стеклянным перезвоном случайно соприкоснувшихся склянок, шуршанием, похожим на шёпот, который исходил от папок с пожелтевшей бумагой.

Сам Алмазов в этот час, приближавшийся к вечеру, хотя в камере-обскура времени не существовало, пребывал в состоянии чёрной, кислой досады. Причина досады, разбитая на дюжину с лишним фрагментов, покоилась перед ним на чёрном сукне. Фарфор. Русский, конца XIX века, тончайшего, так называемого «яичного» черепка. По обломкам изгиба угадывалась чашка, некогда изящная и легкомысленная. Роспись – гирлянды незабудок лазурных и лиловых тонов, от которых даже сейчас, сквозь паутину роковых трещин, веяло не столько нежностью, сколько глуповатой, наивной верой в незыблемость красоты.

«И непременно, голубчик, к пятничному дню, – мысленно передразнил Кирилл тонкий, дребезжащий голосок клиентки. – Внучке моей, Алисе. Она у нас, знаете, современная, геолог, камни любит больше, чем людей. В сантиментах не замечена. Но я хочу, чтобы память… Память!»

«Память! – яростно подумал Алмазов, с ненавистью разглядывая осколок с частью злополучного цветка. – Все они приходят сюда за памятью. Заткнуть дыру в прошлом залатанным настоящим». Он был не реставратор в высоком смысле, а, прости господи, подпольный врач-косметолог для покойников истории. Ему платили не за воскрешение духа, а за стыдливое прикрытие гроба свежими цветами.

Он взял пинцетом, длинным и холодным, крупный фрагмент – донышко. Перевернул. И тут сердце его, орган, который он давно считал атрофированным и бесполезным бездельником, сделало в груди ощутимый такой, полновесный толчок. На матовой, медового оттенка поверхности четко отпечаталось фабричное клеймо: синий слон, замкнутый в синий же круг. Знакомо. До мурашек, до тошноты знакомо. Глаза отказались верить, но пальцы уже понимали – шершавость глазури, лёгкую неровность контура… Память, эта предательница, услужливо выхватила из тьмы иной образ: полутемный подвал, гончарный круг, скрипящий как нечистая совесть, и такая же синяя тварь (слон, да, слон!) на дне корявой, кривобокой чашки, первой в его жизни. Чашки, которую он, семилетний Кирька, вылепил, высушил и обжёг в мастерской приюта «Добрый гончар». Вздор! Сентиментальная чепуха, всплывающая от усталости. Совпадение, одно из тех миллионов, что сыплются на голову, как пыль.

Но работать было надо. Кирилл щёлкнул выключателем лампы, и луч, тяжёлый, как столб, врезался в стол. Мир за пределами круга света перестал существовать. Наступил священный час, известный лишь ему, кардиохирургам да сапёрам, разминирующим бомбы: час абсолютной концентрации, когда время не идёт, а капает, по одной густой, тягучей капле. Он входил в иное измерение, где жили лишь пары: этот изгиб и тот изгиб, эта мушка кракелюра и та. Он находил их, этих сирот, сросшихся в момент катастрофы, осторожно разъединял старый, трухлявый клей, а затем соединял вновь, но уже с помощью своего, кристального и верного. Черепок к черепку. Незабудка цеплялась за незабудку, стебелёк за стебелёк. Из хаоса проступал порядок, рождался призрак былой формы.

Самое трудное ждало у основания ручки, размолотой почти в пыль. Тут царил старый, ещё дореволюционный, наверное, клей, потемневший и твердый, как янтарь, в котором навеки застыли пузырьки былого воздуха. Кирилл, ворча себе под нос что-то нелестное о предках-хамах, взял скальпель. Под сильным увеличением лупы это было похоже на раскопки затерянного города. Лезвие соскабливало микроскопические слои. И вдруг – негромкий, но отчётливый звук, не фарфоровый звон, а короткое, глуховатое «ткык». Лезвие наткнулось на что-то иное.

Кирилл замер. Усилил увеличение. Сердце опять глупо ёкнуло. Под слоем окаменевшей смолы, на самой что ни на есть внутренней стенке, у самого донышка, скрывалась гравировка. Крошечная, выполненная не резцом мастера, а, казалось, дрожащей, неопытной рукой и острой иглой. Цифры. Координаты: 55.751049, 37.617022. А под ними – дата. 17.10.2023.

Ссегодняшнее число.

В звонкой тишине камеры-обскура зазвучал собственный, учащённый стук его сердца. Кирилл откинулся на спинку стула, и тень его, чудовищно вытянутая, рванулась по стеллажам, задевая призраки ваз и статуэток. Чушь. Мистификация. Чья-то сложная, бессмысленная и злая шутка. Но… клей. Клею сто лет. Эти цифры нанесли до того, как чашку склеили в прошлый раз. Его мозг, отупевший от тонкой работы, с трудом, со скрипом переваривал данные. Широта. Долгота. Географическая точка. Сегодня.

Он просидел так ппочти до рассвета, не двигаясь, глядя на чашку, которая, обретая под его руками форму, смотрела на него своим круглым, тёмным, ничего не выражающим зевом. В нём зияла тайна. К девяти утра, не спав, со следами усталости на лице, он вышел на улицу. Свет осеннего утра резанул глаза. Он сел в свой старенький, давно не мытый автомобиль, завёл его, и дрожащим пальцем вбил в навигатор роковые цифры.

Навигатор повёл его через весь город, к его окраинам, где городская цивилизация сдавалась на милость пустырям, гаражам-ракушкам и кривым берёзам. Конец маршрута упёрся в синий забор из профлиста, за которым виднелись контуры старой, некогда, видимо, жёлтой, а сейчас мышиного цвета, усадьбы. Один лист был отогнут, и Кирилл, не раздумывая, протиснулся в отверстие. Под ногами хрустел щебень и битое стекло. Координаты указывали точно на центр заросшего бурьяном бывшего партера перед домом с колоннами, у которых облупились капители, как старая краска.

– Что, ищете клад? Или привидений? – раздался за его спиной молодой, насмешливый голос.