«Время лечит лишь тех, кто не боится вспоминать. Даже то, что режет по живому.»

––

Пролог: Письмо из Никогда

Веселундия засыпала, кутаясь в прохладный шёлк сумерек. Воздух густел, становился сладким и тяжёлым – пахло жасминовыми конфетами, растущими вдоль тротуаров живыми изгородями, и тёплым духом булочек «Утренний Смех» из пекарни Братьев Блинчиков. Над крышами, похожими на опрокинутые чашки для какао, плыли летающие зонтики – стая разноцветных медуз, потрескивавших тихими электрическими разрядами и тянувших за собой радужные шлейфы. А в сердце городка, на Площади Внезапной Радости, булькал Фонтан Сюрпризов. Он извергал не воду – жидкий свет. Струи переливались всеми оттенками смеха: озорной оранжевый, задумчивый сиреневый, стыдливо-розовый, искромётно-золотой. Иногда из светящейся пучины выпрыгивали рыбки-фейерверки, взрываясь под самым небом брызгами горящих эмодзи – сердечек, звёздочек, смеющихся рожиц.

На краю этого волшебного кипения, свесив ноги так, что кончики его разукрашенных маркером «на удачу» кроссовок почти касались светящейся воды, сидел Джо-Джо Весельчак. Его рыжие вихры в сумерках казались темнее, а веснушки – бледными, будто их кто-то начал стирать ластиком. В пальцах он вертел осколок циферблата. Тёплый. С зазубренным, опасным краем. Последняя память о Тихоне. Будильник-друг разлетелся на части, спасая их, и напоминал о себе теперь лишь тихим звоном крошечной шестерёнки в кармане жилета, рядом с камнем в форме Чихающего Кота.

– Эх, дружище… – Джо-Джо подбросил осколок, поймал. Привычно. Будто ловил не стекло, а волшебную монетку судьбы. Прижал холодное стеклышко к щеке. – Без твоих утренних трелей… Солнце встаёт как-то неохотно. Или это мне кажется? Помнишь, как ты заливался: «Вставай, соня, а то проспишь Облачную рыбалку!»? Хотел бы я это услышать. Хоть разок. Как раньше…

Рядом, растянувшись на тёплой плитке из шоколадного мрамора, дремал Бублик. Шерсть цвета закатного апельсина сливалась с отсветами фонтана. Большие, бархатные уши вздрагивали на каждый всплеск. Нос, украшенный звёздочкой-шрамом от встречи с кактусом-насмешником, подёргивался, вынюхивая невидимые следы вчера и завтра. Внезапно пёс чихнул – «Апчхи-бум!» – и из ноздри вырвалась крошечная конфетти-бабочка, сверкнув радужными крылышками. Порхнула, как запятая в воздушном предложении, и спикировала в светящийся поток. Вода вздыбилась, закрутилась воронкой и с мягким, удивлённым бульком выплюнула на поверхность стеклянную бутылку. Странную. Тёмно-зелёную, как стекло старых аптекарских склянок. А бирюзовая пробка была туго обмотана колючей, рыжей проволокой. От неё тянуло запахом старого железа и пыльных чердаков.

– Гизмо, глянь! – закричал Джо-Джо, едва не кувыркнувшись в фонтан. Схватил скользкое стекло. Бирюза на пробке светилась изнутри холодным, мутным светом – как зрачок древнего духа, уснувшего на дне океана времени. – Настоящее послание в бутылке! Прямо как у пиратов!

Гизмо, девочка в комбинезоне цвета засохшей голубики, щедро перепачканном маслом и карамелью, сидела под механическим зонтом из шестерёнок. Оторвалась от паутины проводов «Смехометра 2.0», тихо пощелкивавшего у неё на коленях.

– Джо, стой! Не дури! – Она прищурилась, включив «техническое чутьё». – Помнишь «Невинную Коробочку Сюрпризов»? С печатью Хохов? Оттуда тот противный клоун-пожиратель носков вылез! Чуть все мои полосатые не сожрал! Может, и тут ловушка?

– Но тут нет их жуткой рожицы! – Джо-Джо тряс бутылку, пытаясь разглядеть смятый лист внутри. – Видишь? Вместо неё – нарисованы песочные часы! Странные такие… Надо Ворчуна найти! Он такие штуки щёлкает!

– Искать не надо. Я тут. И песочные часы, скажу я вам, куда хуже рожиц, – раздалось ворчание из-под груды ящиков с кривой надписью «Осторожно! Ностальгия! Остро!». Оттуда, отряхивая пыль с потрёпанного жилета, вылез Ворчун. На руках он бережно держал котёнка Лирика, мурлыкающе жующего имбирный пряник в форме гитары. – В мои времена, когда время текло помедленнее, такие штуки вскрывали с опаской. Одна взорвалась облаком сожалений прямо на площади. Старина Боббин потом сто лет вспоминал, как недоел бутерброд с мармеладом в 302-м году! Весь изошёлся!

– Но мы же не можем не узнать! – Джо-Джо уже сжимал пробку. Дёрнул. Проволока вокруг горлышка ожила, змейкой метнулась и обвила запястье ледяными, колючими кольцами. – Ой, чёрт!

– Говорила же! – вскрикнула Гизмо, хватая отвёртку.

Но Джо-Джо, не думая, ловко укусил злобный металл. Тот издал тонкий, скрежещущий визг и рассыпался ржавой пылью, пахнущей старыми гвоздями. Из бутылки выпал пожелтевший лист, исписанный неровными, прыгающими буквами – будто писали во время шторма или на бегу: «Не ищите Тихона – ищите того, кто его создал. Он в Городе Утраченных Дат. И… простите меня.»

Джо-Джо замер. Кровь отхлынула от лица, оставив веснушки яркими точками на белой коже. Он ткнул дрожащим пальцем в маленькую кляксу в углу – кляксу, до жути похожую на грустный смайлик.

– Это… – голос сорвался в шёпот. – Это мой почерк. Но… я не писал. Никогда. Или… – глаза расширились от догадки, – или писал? Позже?

– Возможно, и писал, – Ворчун выхватил письмо, поднёс к глазам, светившимся в сумерках, как два старых, но верных фонаря. Водил толстым пальцем по строчкам. – Да… Видишь, как дрожат чернила? Они не просто высохли. Они… вибрируют. Словно поют. И поют в ритме… завтрашнего дня, мальчик. Это письмо приплыло из будущего.

– Как?! – Воздух рядом заколебался. Из-под плитки, роняя пару перепуганных светлячков, всплыл Пусик – призрак, укутанный в вечный полосатый шарф с головы до невидимых ног. Голос звучал эхом из шерстяных слоёв. – Мы что… уже ходили туда? И… забыли? Опять? Как с Лунным Лабиринтом?

– Хуже, привидение. Куда хуже, – Ворчун тяжело вздохнул, разворачивая карту, нарисованную с детской непосредственностью на салфетке от пирога миссис Крендель. Карта была испещрена значками и пятнами от варенья. – Город Утраченных Дат… Это не место. Это архив вселенной. Чердак мироздания. Туда попадают забытые «спасибо», недописанные письма, обещания, данные шёпотом, дни рождения, которые не отметили… Там пылятся потерянные надежды и мечты, которым не хватило смелости. И если создатель твоего Тихона там… – Ворчун глянул на Джо-Джо прямо, – то он либо величайший мудрец, познавший цену времени. Либо… сумасшедший, которого время съело по кусочкам.

– А попасть туда можно только через Разлом Сожалений! – воскликнула Гизмо, щёлкнув каблуками реактивных ботинок. Зашипели мини-двигатели. – Я читала в «Энциклопедии Невероятного»! Он как трещина в самой реальности, пахнет старыми книгами, пылью чернильных орешков и… и грустным шоколадом, который забыли в кармане.

– Но где он? – Джо-Джо вскочил. Осколок в его руке вдруг зазвенел тонко и настойчиво – как крошечный колокольчик-компас.

– Р-р-ррр… – зарычал Бублик, поднимаясь. Шерсть встала дыбом вдоль хребта. Взгляд уставился в глухую стену старого амбара для Храпящего Сена в углу площади. – Гав! Гррр…

Там, где была шероховатая древесина, теперь зияла трещина. Тонкая, тоньше паутинки. Но она пульсировала мерцающим фиолетовым светом – как плохо зажившая рана. И внутри, будто кадры старой плёнки, мелькали тени: гигантские, раскачивающиеся маятники; листья календарей, облетающие с невидимых деревьев; циферблаты, пожирающие свои стрелки с тихим, металлическим скрежетом.

– Подождите! – Пусик метнулся вперёд, его дрожащий шарф инстинктивно обвил ноги Джо-Джо, руку Ворчуна и хвост Бублика. – А если… если мы забудем себя? Или… превратимся в числа? Я не хочу быть восьмёркой! Она такая круглая! А нуль? Он вообще пустой!

– Превратишься в восьмёрку – привяжу к тебе самый пёстрый шарик из лавки мистера Пончика, – пообещал Джо-Джо, пытаясь улыбнуться, но голос дрогнул. Он засунул руку в карман, достал платок – вышитый неуклюжими, но старательными стежками. На нём был будильник. Последний подарок Тихона. – Вернёмся. Все. И Тихон тоже. Обещаю.

Остаток ночи они провели не в постелях, а в уютной мастерской папы Джо-Джо. Пахло стружкой, маслом и вечным припоем. На высокой полке, между банками со «Звёздной Пылью» и ящиком «Смех Экстренной Помощи», стоял Тихон. Целый. Безупречный. Латунный корпус блестел в свете лампы. Но это была лишь копия, сделанная умелыми руками папы. Красивая. Молчаливая. Пустая.

Джо-Джо подошёл, встал на цыпочки, прижал тёплый осколок к холодному металлу.

– Помнишь, дружище, как мы сбежали на Северный Полюс Смеха? Ты будил меня каждые пять минут, боялся, что просплю полярный рассвет… Ты так старался. – Голос снова дрогнул. Он бережно завернул осколок в вышитый платок, создавая маленький свёрток-напоминание. – Верну. Настоящего. Даже если… даже если придётся все песочные часы в мире перевернуть.

На рассвете, когда луна ещё цеплялась за край горизонта, а воздух звенел от последних снов, они стояли перед пульсирующим Разломом. Ворчун, мрачнее тучи, опирался на посох, к которому была привязана банка его варенья из «Вечноцветущей Ромашки» с этикеткой «На Самый Крайний Случай!». Гизмо, похожая на готового к бою инженера, дозировала настройки «Смехометра», бормоча про «частоту ностальгических вибраций». Пусик, обмотанный тремя шарфами, дрожал так, что контуры расплывались.

– Готовы? – спросил Джо-Джо, сжимая в ладони свёрток. Осколок горел, как маленькое солнце, указывая прямо в сердце трещины.

– Н-н-нет, – выдавил Пусик, и его «нет» прозвучало как эхо из колодца.

– Идеально! – Джо-Джо вдруг широко, по-настоящему ухмыльнулся, и в глазах вспыхнул старый огонёк азарта. – Значит, приключение будет честным. За Тихона! Похихикаем!

Шагнули в трещину всем скопом. Фиолетовый свет поглотил их. Последнее, что долетело до пустой площади – довольное мурлыканье котёнка Лирика, доедавшего пряник-гитару на ступеньках, и далёкий, нежный звон колокольчиков. Будто эхо из того прошлого, которое они так отчаянно хотели вернуть.