«В каждом мгновении спрятан целый мир – стоит лишь открыть глаза и сердце.»

– Андрей Добрый

Город, где время затаило дыхание

Веселундию обычно можно было описать одним словом: кавардак. Прекрасный, сладкий, громкий кавардак. Она походила на детскую комнату после самого лучшего в мире дня рождения. Радужная брусчатка под ногами, солнце, которое не просто светило, а будто прыгало по крышам, догоняя собственные лучи. Дома – ну, вылитое мороженое, которое вот-вот потечёт, но почему-то держится. Воздух пах жасмином, свежей выпечкой и… предвкушением. Здесь всегда что-то должно было случиться.

Но в то утро ничего не случилось. Вообще ничего. Веселундия проспала.

– Что за безобразие? – проворчал гном Ворчун, вылезая из кровати. Его борода была спутана, а ночной колпак съехал на ухо. – Где грохот? Где пение? Где этот несносный мальчишка с его будильником?!

Он подошёл к окну, протёр заспанные глаза – и его челюсть отвисла. Улица была пуста. Абсолютно. Лавки заперты, шторы не колыхались. Даже крылатые велосипеды, обычно носящиеся туда-сюда, висели в воздухе неподвижно, словно мухи в янтаре. Город не спал. Он… застыл.

Солнце висело прямо над головой, будто его пригвоздили к небу. Его лучи, обычно такие живые, замерли в пространстве – световые пылинки застыли, превратившись в золотую пыль. Река Вираж, та самая, что по субботам бежала задом наперёд, остановилась. Её поверхность стала гладкой и страшной, как чёрное стекло. Даже мармеладные лягушки у пруда застыли в самых нелепых позах: одна в середине прыжка, другая – с высунутым языком.

– Заговор, – прошипел Ворчун, и в его голосе прозвучала не привычная ворчливость, а настоящая тревога. – Пахнет большой, жирной пакостью.

Джо-Джо Весельчак стоял посреди главной площади и чувствовал, как у него сводит живот. Не от страха. От тишины. Его рыжие вихры, обычно торчащие, как после встречи с грозовым облаком, безвольно обвисли. Веснушки на лице, похожие на рассыпанные ноты, казались сейчас просто грязными пятнышками. В руке он сжимал Тихона. Будильник был тёплым, живым.

– Тихон… – прошептал Джо-Джо, тряхнув его. В ответ – слабый, далёкий звяк, будто из-под толщи воды. – Чувствуешь? Всё… кончилось.

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была материальной, тяжёлой, как одеяло. Почтальон Мятлик замер на полпути, его тень вытянулась до нелепых размеров и тоже застыла. Дети, игравшие в классики, превратились в статуи, балансирующие на одной ноге. Их замерший смех висел в воздухе невидимым облаком. Братья Блинчики у своего киоска окаменели в вечном споре: один с ложкой, застывшей в воздухе над взбитыми сливками, другой – с пирогом, из которого навеки остановилась струйка глазури.

– Джо-Джо! – Голос Гизмо разрезал тишину, как нож. Она выскочила из-за угла, её косичка с шестерёнками бешено звенела – единственный живой звук во всём мире. В руках она сжимала смятые чертежи. – Время. Оно не просто остановилось. Его… выключили. Как лампочку. И я почти уверена, кто стоит за розеткой.

– Слуны? – прошептал призрак Пусик, вынырнув из-за спины Джо-Джо. Его полупрозрачное тело колыхалось, как желе. – Мы же их… мы же победили? Разве нет? – Внутри у него всё сжалось в комок. «А вдруг я бесполезен? Вдруг моя невидимость – это просто уловка, а в настоящей беде я ничего не смогу?»

Джо-Джо, не глядя, положил руку ему на плечо. Прошёл сквозь дымку, но тепло ладони Пусик почувствовал.

– Мы вместе, Пусь. Ты не один. Никто из нас не один.

И от этих простых слов внутри призрака что-то ёкнуло и потеплело.

– Их следы… я видел, – проворчал Ворчун, выходя из-за фонтана. Он был весь в блёстках ивойны. – Ночью. Река шептала что-то… на их языке. Я не расслышал, но понял – ничего хорошего.

В этот момент Тихон на руке у Джо-Джо вздрогнул, затрещал, и из его корпуса вырвался луч света. В воздухе замерцала голографическая карта с одной-единственной пульсирующей меткой: «ЧАСОВОЙ ЛАБИРИНТ». Надпись горела тревожным, ядовито-красным светом.

– Они не просто вернулись, – тихо сказала Гизмо, касаясь дрожащего изображения. – Они украли само время. Движение. Жизнь. Чтобы запустить Чёрный Карусель навсегда. Чтобы наш мир стал просто… красивой картинкой в их коллекции.

– Что будем делать? – тявкнул Бублик, бегая кругами и обнюхивая застывшие тени. – Может, хоть белкам наваляем для начала? Поднять боевой дух!

– Будем искать Ключ, – Ворчун провёл ладонью по бороде, и с неё посыпался иней. – Ключ Вечности. Его выковали древние Часовщики, чтобы чинить сломанные секунды. Он в Музее. Но сначала, – он упёр руки в боки, – мне нужен борщ. Серьёзный, наваристый, с чесноком. На пустой желудок подвиги не совершаются.

– Да что ты всё со своим борщом! – вспылил Джо-Джо, и в его голосе впервые за это утро прозвучали знакомые нотки. – Город замер! Смотри вокруг! Перекусим по дороге мармеладом, если надо. Действовать надо сейчас!

Глава 1: Ключ, спрятанный в пыли веков

Музей Веселундии без посетителей был самым жутким местом на свете. Обычно здесь стоял гам детских голосов, топот ног по паркету, возгласы удивления. Сейчас – только тяжёлая, пыльная тишина. Полоски света из-под штор лежали на полу, как лезвия, поднимая целые облака древней пыли.

Витрины с реликвиями смотрели на них пустыми глазами. Вот первый саженец Конфетного Дерева в горшке – теперь просто сухая ветка. Вот голографический дневник основателя города – экран потух. Вот знаменитые часы с кукушкой, которая орала: «Время – это мороженое, тает, не успеешь оглянуться!» – теперь немые, с застывшим маятником.

– Ключ должен быть здесь, – Ворчун указал тростью на витрину с пожелтевшей картой древнего города. – Без него мы лишь зрители в этом остановившемся кино.

– А почему мы-то ещё шевелимся? – Пусик прижался лбом к холодному стеклу витрины, за которой сидело чучело гигантской сахарной пчелы. – Мы что… сломанные?

– Мы не сломанные! – фыркнул сыщик Бублик, обнюхивая плинтус. – Мы особенные! Чую запах… старого металла, пыли и… чего-то очень важного!

– Особенные, – тихо поправил Джо-Джо, глядя на свои руки. – Просто… мы ещё не закончили. Нас ещё не дособирали.

Тихон на его поясе вдруг залился тонким, высоким звоном. Луч от него упал на огромный портрет усатого господина в викторианском сюртуке – Великого Часовщика. И Джо-Джо заметил то, чего раньше не видел: по тонкой рамке портрета шла почти невидимая щель.

– Держу пари, там дверь, – прошептала Гизмо, уже доставая из кармана набор отвёрток.

Она была права. Портрет отъехал в сторону, открыв потайную дверь с замком невероятной сложности – его сердцевина была выполнена в виде знака бесконечности.