Абсолют

По городу Выжигину гулял пронизывающий январский ветер. Он лихо свистел на перекрёстках полупустых улиц и нёсся дальше, бросая колючую ледяную крупу в лица редких прохожих, заставляя их прижимать варежки к щекам в слабых попытках защититься от его злобных атак. Метель свирепствовала – она поднимала ввысь накаты снега и уносила их прочь, разбивая о стены многоэтажных домов.

Люди спешили поскорее добраться до своих квартир, войти, закрыть за собой входную дверь и облегчённо выдохнуть: «Всё! Наконец-то тепло и спокойно».

Просторный двор с трех сторон буквой «П» обрамляли многоэтажные дома. С четвертой стороны располагался сквер с высокими деревьями. Во дворе было относительно тихо. Но только относительно: метель успела покуролесить и здесь. Расчищенные дорожки и выходы из подъездов замело; песок, разбросанный для удобства пешеходов, засыпало снегом. Время от времени ветер возвращался и снова раскидывал снег, горестно завывал о чём-то своём, раскачивая деревья. Двор товарищества собственников жилья «Мадригал» выглядел неубранным и заброшенным.

В доме номер восемь по улице Дружбы окна горели светом: у одних работали светодиодные лампы для растений, у других светились или мерцали гирлянды. В подсобке для дворников на первом этаже за шторами единственного окна мягко светила настольная лампа.

На вешалке у двери висела спецодежда на разные сезоны, под ней стояла рабочая обувь. В одном углу, за китайской ширмой с красным драконом, был сложен инвентарь – лопаты, совки, вёдра, лом и даже санки. Там же скромно расположился маленький рукомойник и тумба, на которой стоял электрический чайник.

В другом углу за столом сидели двое пожилых, но ещё крепких мужчин, одетых в тёплые вещи: Пётр Яковлевич Дворников и Митрофан Андреевич Уличный.

Пётр Яковлевич с интересом читал «Литературную газету». Дочитав страницу, он старался аккуратно перевернуть её, чтобы не потревожить лишним шумом Митрофана Андреевича, перед которым стояла небольшая шахматная доска с выставленными фигурами и лежала открытая книга «The most beautiful chess games», в которую он иногда заглядывал.

Соблюдать полную тишину у Дворникова не получалось: его деревянный стул при малейшем движении скрипел. Да и сам Уличный время от времени отвлекался от своего занятия: он боролся с назойливой мухой, которая каким-то образом отогрелась и вела себя в высшей степени возмутительно, присаживаясь ему то на нос, то на ухо, не давая полностью сосредоточиться на партии Николич – Арсович, в которой Митрофан Андреевич тщетно пытался найти выход из легендарной ничьей.

Наконец нахальная муха полностью вывела Уличного из состояния интеллектуальной нирваны. Он в очередной раз махнул рукой, отгоняя её, и задел фигуры, которые с грохотом свалились с доски на стол. Митрофан Андреевич с досадой крякнул, закрыл книгу и молча уставился на стену.

Дворников аккуратно свернул и отложил газету, поправил очки в тяжёлой оправе, проследил за взглядом друга и тихо улыбнулся.

На стене, когда-то выкрашенной в сочно-зелёный цвет, который со временем превратился в меланхолично-мятный, висел выцветший за давностью лет портрет большого политического деятеля – не Кайзера, конечно, как в романе Ярослава Гашека, но тоже изгаженный мухами; жёлтые жирные точки давно впитались в матовую бумагу, расплываясь грязными пятнами. На этот портрет сейчас Уличный и смотрел. Видел он его или нет – другой вопрос.

Но не только Дворников отличался внимательностью: Митрофан Андреевич заметил улыбку Петра Яковлевича.

– Ч-что, Пётр Яковлевич, на-наверное, думаете о России? – завязал серьёзный разговор Уличный.

– Пытаюсь отыскать прекрасное в отвратительном! – парировал Дворников.

– Ка-как интересно… – согласился Митрофан Андреевич, отмахиваясь от возобновившей свои приставания мухи. – То есть, вы ищете по-полного понимания че-через другой мир восприятия. Вам важен не распад, а процесс распада з-загадки?

– Мне важна концентрация образа, это пища моих духовных целей. Другими словами, это кубический сантиметр шанса! – Дворников на одном дыхании произнёс эту абракадабру и, опасно заскрипев стулом, откинулся на его спинку, победно глядя на собеседника. При этом он по-мальчишески ухмыльнувшись прошёл взглядом по сложенной «Литературной газете». Пушкин с Горьким ответили ему понимающими усмешками.

– По-поясните, дорогой друг! – Уличный быстро сложил разлетевшиеся фигуры и отодвинул доску. Он с воодушевлением поднялся, зашёл за ширму, вытащил из тумбы два стакана, промыл их водой и поставил на стол.

– Это осознанное ожидание как противопоставление себя миру. Это опыт моей личной силы, – заключил Дворников и переложил газету на край стола.

– О! – Уличный снова сел на своё место и с уважением посмотрел на друга. – По-получается, ваша концепция вытекает из поклонения собственному «Я» ка-как высшей форме трансформации реальности. По-получается, что вы ак-аккумулируете собственное «Я»?

От осознания серьёзности обсуждаемой темы он стал даже сильнее, чем обычно, заикаться, но друзьям это не мешало.

– Моё «Я» – это единственная форма реальности, как и ваша, Митрофан Андреевич, на всех ступенях бытия! Это, если хотите, определённый шаг духовной реализации! – заключил Пётр Яковлевич, доставая из кармана пиджака, висевшего на спинке его стула, бутылку зубровки.

– Но по-понятие «Я» как А-абсолюта предполагает распад «старого» мира в качестве угасающей и менее значительной ф-формы, вы это хотите сказать? – не унимался Митрофан Андреевич.

– Я хочу сказать, что силы, потраченные на возвышение и деградацию духа человека, тратятся одни и те же. Это один и тот же ресурс, но ресурс возобновляемый, вытекающий из средоточия «Я»!

– Да-а это же совсем другой угол со-солипсизма, радикально свежий взгляд! – Уличный разлил зубровку по стаканам.

Глаза Дворникова в этот момент уже высматривали что-то несуществующее, потустороннее и непонятное, словно он ждал какого-то страшного вдохновения…

– Но в чём же тогда заключается сон мира? Как шагнуть в запредельное? – спрашивал сам себя Дворников.

– Н-не говорите об этом! – закричал Уличный. – По-порядок скрытого мира очень опасен. Вы хотите ви-видеть «всё» в этой помойке! Ищите Христа в-вместо этого, слышите? Ищите Христа, Пётр Яковлевич!

В глазах Уличного двумя огоньками плясали блики настольной лампы.

На это высказывание друга Дворников только рассмеялся.

– Христос – это проводник в Абсолют! По легенде, Он уже давно ушёл во внешний мир, а сатана отправился за ним, как за последним достойным противником… Вы лучше выпейте, Митрофан Андреевич! – попросил Дворников, чувствуя, что это необходимая для осмысления мера.

Друзья чокнулись стаканами, выпили, и он продолжил:

– Что такое Абсолют? Это мировой разум, интерпретация всего над всем. Ваш Христос для меня лишь обличительная форма Абсолюта, проводник и смотритель. Он словно знакомый нам председатель, который взял ответственность за тот мир и за этот! Зачем мне Его искать, Он и сам нас найдёт… – улыбался глазами Дворников.

– Т-то есть, н-нужно ждать? – уточнил Митрофан Андреевич, в очередной раз отгоняя противную муху.

Смысл беседы был настолько глубок и так захватил друзей, что его обдумыванию не мешали даже невнятные крики, время от времени доносившиеся с улицы. Но жестокая реальность безжалостно вмешалась в процесс осмысления: как оказалось, эти крики издавал председатель товарищества Никита Максимович Чалый, безуспешно разыскивая своих работников.

Хлопнула дверь. Уставший и замёрзший, председатель ворвался в подсобное помещение, где сидели Дворников и Уличный, и с негодованием уставился на идиллический натюрморт с бутылкой зубровки.

– Ах, вот вы где! Я вас ищу на улице, на вашем рабочем месте, а вы тут бессовестно пьёте! – с возмущением кричал начальник жилищного товарищества, при этом зачем-то размахивая кожаной папкой. Эта странность через мгновение получила объяснение: не мешкая, Чалый ударил папкой по лбу Митрофана Андреевича, прихлопнув жирную муху, которая доставляла столько хлопот собеседникам. – Греетесь, значит… Ну-ну…

Он с горькой укоризной смотрел на своих подчинённых.

Дворников и Уличный опустили головы, пришибленная муха виновато дёргала лапками.

Председатель выдержал паузу, призванную усилить эффект порицания, затем подошёл ближе и скомандовал:

– Петруха, берись за лопату, Митроха – за лом! Сейчас вы у меня согреетесь! Смотрите, сколько снега навалило! Марш на улицу, бездельники!

Друзья встали, в четыре руки убрали со стола зубровку и стаканы, надели грязные бушлаты, натянули вязаные шапки и, взяв инвентарь, отправились чистить двор от снега.

Немолодые работники товарищества трудились до глубокой ночи, расчищая тротуары и посыпая дорожки песком.

Отдохнуть возможности не было: Никита Максимович сидел в своем автомобиле и следил за работой, согреваясь горячим напитком из термоса. Лицо председателя лучилось добротой, почти так же, как у большого политического деятеля на портрете, и иногда друзьям казалось, что это одно и то же лицо…

Митрофан Андреевич крошил ломом наледь. Пётр Яковлевич налегал на лопату. Капли пота падали с его лба, голова кружилась, казалось, что ещё чуть-чуть – и его существо войдёт в Абсолют.

Время остановилось, онтология физического мира стала предельно ясна и понятна, занавес бытия открывался медленным погружением, бесконечным вальсом новых ощущений и чувств, и тело обретало лёгкость. Дворников преодолел поток, сливаясь с бушующим ветром – это было откровение мира… которое посмел прервать Уличный, хлопнув Петра Яковлевича по плечу.

– Т-ты, друг, не фи-филонь, ещё успеешь подумать о России! Видал, работы сколько!? – в этот момент Митрофан Андреевич искоса посмотрел на председателя, уснувшего в своей машине.

Товарищи

Осень в этом году началась рано. Уже к середине сентября кроны деревьев пожелтели и листья начали опадать, а в октябре ветви и вовсе остались голыми: клёны, липы, берёзы готовились к холодной зиме, спешили избавиться от всего старого. Они покрывали дороги и машины листвой с тем же энтузиазмом, с каким жениха и невесту осыпают зерном на свадьбе.

Дети были в восторге: они собирали гербарии, пинали листву и, заливаясь смехом, щедро кидались ею друг в друга.

Не радовались взрослые: кучи осеннего золота копились под окнами жильцов многоквартирного дома, ветер и дождь прибивали опад к стёклам автомобилей.

Митрофан Андреевич Уличный в одиночестве собирал метлой непослушную кучу мусора. Одному на обширном участке ему было не справиться – это понимал сам Митрофан Андреевич, это понимали и жильцы во главе с их бессменным председателем.

Напарник и друг Уличного, Пётр Яковлевич Дворников, уже два дня не появлялся на работе. Мобильный телефон был недоступен, а домашний отключен.

Тем временем уютный дворик собственников жилья пришёл в упадок: повсюду валялись кучи листвы. Добавил проблем и мусоровоз, который уехал, не закрыв кузов до конца, и успел потерять очень много мусора. Теперь все эти нечистоты разносил ветер, словно шаля и действуя людям на нервы. В воздухе по всему периметру двора плавно скользили грязные полиэтиленовые пакеты, в землю впечатывались использованные салфетки, и, словно живые, расползались по дорожкам прочие отходы.

Жильцы роптали, но больше всех горячился депутат городского собрания – молодой и упитанный мужчина с ухоженной бородой в стиле Генриха IV, Василий Назарович Мосин. Он счищал прилипшую листву со своего дорогого немецкого внедорожника и вполголоса матерился. Возмущение депутата не знало предела, выражения звучали народные и крепкие: вспомнил он и погоду, и природу, но больше всего злился народный избранник на председателя, который, лёгок на помине, как раз вышел из подъезда на улицу.

– Вот ты где, Никитка! – прокричал Мосин, уже уставший ругаться вхолостую и не стеснявшийся присутствия жильцов, любопытно выглянувших на шум. – Ты во что превратил наш двор? Снимать тебя надо, мерзавца!

Последнюю фразу Мосин выкрикнул на публику в полный голос: к подъезду как раз подошли две мамочки c колясками.

Мосин решил, что этого мало, и он принял, как ему казалось, выразительную позу народного героя, защищающего интересы сирых и убогих: выпрямился, вскинул подбородок и принялся поедать глазами Чалого.

Председатель товарищества от неожиданности и обиды даже уронил свою кожаную папку: он давно не слышал в свой адрес подобного хамства. Однако отвечать оскорблением было бы глупо, ибо всесильный Василий Назарович мог легко разрушить карьеру любого, кто осмелится ему противостоять…

– Василь Назыч! – Чалый по-свойски произнёс имя и отчество депутата быстро, не проговаривая гласных и окончания. – Заболел работник у меня!

– Ты, Никитка, дурака не валяй! – оправдания Чалого оказались неубедительными для депутата. Мосин помахал указательным пальцем у носа председателя. – Заболел работник? Значит, сам бери метлу и убирай двор!

Василий Назарович выдохнул, значительно помолчал и продолжил.

– Я уезжаю по государственному делу, вернусь поздно вечером. И чтобы всё было убрано! Понял?! А иначе знаешь, что будет… – Мосин ещё раз помахал пальцем перед носом Чалого, сел в автомобиль, аккуратно закрыл дверь и завёл двигатель.

Председатель мысленно охнул: он знал, что конфликт с народным избранником мог обернуться для него катастрофой: проверками, штрафами… А, возможно, и уголовным делом за превышение полномочий и воровство, о котором депутат, разумеется, знал – потому и бил наверняка, а не просто сотрясал воздух пустыми угрозами.

Прилюдно униженный и оскорблённый Никита Максимович мысленно продолжал диалог с Мосиным, в котором он хлёстко ставил на место заносчивого нахала, разоблачая его фраза за фразой, заставляя краснеть и извиняться. Но в этот момент Чалого кто-то обрызгал с ног до головы холодной и грязной водой. Виновником оказался Василий Назарович, разогнавшийся на своём автомобиле и проехавший по глубокой луже.

Стоявший поблизости Митрофан Андреевич размахивал метлой из стороны в сторону на одном месте, наблюдая, как распекают непотопляемого председателя.

– Митроха! Ты-то мне и нужен, бездельник! Чего стоишь? Работы у тебя нет? – набросился на подчинённого Чалый. По его дорогой кожаной куртке и брюкам ещё стекали дорожки грязной воды. – Где дружбан твой Петруха?

– Д-д… Дво-ворников уже ка-а-ак д-два дня на работу не приходит, мо-ожет, заболел? – в волнении заикался Уличный. Он знал, почему Петра Яковлевича нет на работе, но сообщить настоящую причину не мог.

– А где он живёт? – впервые за годы совместной работы поинтересовался председатель.

– Д-да недалеко, через два двора, дом д-девять, в-второй подъезд, квартира тридцать семь.

– Так иди к нему и узнай, что с ним! Бегом! – закричал Никита Максимович и для пущего эффекта топнул ногой.

Митрофан Андреевич вручил метлу председателю и отправился к своему другу, закуривая по пути. Чалый после акта вручения-получения рабочего инвентаря хотел грубо выругаться, но сдержался – в конце концов, он сам отправил подчинённого к Дворникову, не с метлой же тому идти, в самом деле.

Прихрамывая – в сырую погоду у него разнылась старая травма – Уличный неспешно плёлся к дому друга. После очередной попытки дозвониться гудки домофона, наконец, прекратились, и раздался сигнал, приглашающий зайти внутрь.