Ганка была уверена, что Димка и сейчас пошел к этой сосне.
Он действительно сидел там, прислонившись спиной к сухому, в глубоких трещинах, стволу, и смотрел не мигая вперед.
— Димка! Дим, — выдохнула, подбегая, она. — Письмо… Семен ваш! Семен!
Димка вскочил, сделал куда-то вперед два-три шага и остановился, почувствовав, как занемело все внутри.
— Что?! Что-о?! — громом взорвался у него в ушах собственный голос, хотя на самом деле он прошептал это еле слышно, губы его едва пошевелились.
Голос его был еле слышен, но Ганка расслышала. Глядя в его помертвелые глаза, она на секунду потерялась, а затем шагнула к нему, схватила за плечи и яростно затрясла, закричала:
— Ты что подумал?! Не похоронная же! Наоборот… он живой! Его орденом наградили… Ты слышишь, слышишь?!
И, ткнувшись ему в грудь лицом, зарыдала.
Димка, еще одеревенелый и бесчувственный, стоял столбом, внутри у него что-то плавилось и, охлаждая внутренний жар, растекалось по всему телу.
— Я дура, дура… — шептала она сквозь обильные слезы.
— Ага, дура проклятая, — сказал и Димка, погладил ее неумело по волосам, по вздрагивающему теплому плечу.
— И что отхлестала тебя весной… этой дурацкой сиренью.
— Нет, это правильно…