Предисловие

Вы держите в руках книгу, которая начиналась с одного телефонного звонка.

Зимой 2024 года мне позвонила знакомая - волонтёр из калининградского фонда помощи ветеранам. Она рассказала о женщине, которая пришла к ним в фонд несколько месяцев назад. Женщина искала сына. Мобилизованного, пропавшего без вести. Она оставила на диване маленький узелок, а в нём - старый нательный крест. Дедовский, ещё с войны. И ушла, так и не дождавшись ответа.

Женщина иногда звонит - спрашивает, не появилось ли каких-то новостей. Сын до сих пор в списках пропавших без вести.

Я не знаю, найдётся ли он когда-нибудь. Но история её ожидания и надежды, образ этого креста, проделавшего путь через века и войны, - заставили меня сесть за эту книгу.

«Бумеранг 39» - название неслучайное. 39 - регион Калининградской области, откуда начинается путь главного героя. И цифра, совпавшая с количеством глав, стала для меня маленьким знаком: всё в этой истории закольцовано, всё возвращается на круги своя.

Это книга не о политике. Не о «правильной стороне». О солдатах. О тех, кто ушёл и не вернулся. О тех, кто ждал и не дождался. И о тех, кто, вопреки всему, продолжал верить и искать.

Иван Береговой - собирательный образ. В нём есть черты реальных людей: сварщиков с «Янтаря», юристов, добровольцев, которых я встречал. Его предки - дед с ППШ и воин в кольчуге - это память о том, что война на этой земле никогда не заканчивается. Она тлеет под слоями глины и чернозёма, и каждое новое поколение вынуждено её тушить.

Крест в этой истории - не амулет. Не фетиш. Это - связь. Нить, которая не рвётся даже под пулями. Человек, который берёт чужой крест, берёт на себя чужую судьбу. А потом - отдаёт. Или не отдаёт, если не находит хозяина.

Я не хотел писать «легко». Эта книга - про грязь, кровь, усталость, про то, как пахнет порох и как стонет земля, когда по ней идут танки. Но ещё - про свет в конце тоннеля. Про «бумеранг», который всегда возвращается. Про добро, которое не пропадает бесследно, даже когда кажется, что вокруг одна тьма.

Спасибо тем, кто прочитает эту книгу до конца.

Особая благодарность - волонтёрам, врачам, священникам, которые вытаскивают с того света и не дают сойти с ума. И конечно, матерям - ждущим, верящим, молящимся.

Тем, кто на разных уровнях власти принимал мучительные решения. Кто не спал ночами, подписывая указы о выплатах семьям пленных, о статусе ветеранов для добровольцев, о льготной ипотеке для вернувшихся. Кто настоял на упрощении процедуры признания без вести пропавших - чтобы мать не ждала годами, а могла хотя бы знать, что сын жив, или получить право хоронить. Кто не дал закрыть полевые госпитали под видом «оптимизации». Кто ездил в прифронтовые города, видел разрушенные больницы и школы своими глазами - и возвращался в кабинеты переписывать инструкции. Кто слушал и слышал.

Их немного. Но они есть.

Я благодарен каждому, кто в этой огромной системе оставался человеком. Кто в три часа ночи подписывал бумагу, от которой зависела жизнь. Кто искал лазейки в законах, чтобы включить в список на обмен лишнего человека. Кто не прятался за отписками, а говорил: «Я попробую. Ничего не обещаю, но попробую».

Тем, кто на местах. Сотрудникам военных комиссариатов, которые работают с утра до ночи, выслушивая сотни историй, подписывая похоронки, выдавая направления. На них часто жалуются - но попробуйте сами просидеть в очереди день, отвечать на одни и те же вопросы, отказывать, когда ничем не можешь помочь, и не сломаться. Я видел капитана Петренко - его глаза отражали всех, кого он не смог спасти. И он продолжал работать.

Тем, кто в госпиталях. Врачам, оперирующим под обстрелами. Медсёстрам, моющим гнойные раны и не морщащимся. Санитарам, вытаскивающим тяжелораненых из пекла. Вы - ангелы в грязных халатах. Рабочих рук не хватает, вы работаете на износ - и всё равно не бросаете ни одного, пока дышит.

Тем, кто на передовой и в тылу. Священникам, которые едут на фронт без бронежилета, с одним крестом. Волонтёрам, которые под пулями возят гуманитарку и ищут пропавших по базам данных. Учителям, которые учат детей солдат, пока сами солдаты на войне. Социальным работникам, которые оформляют документы, чтобы чья-то бабушка не умерла с голоду. Почтальонам, которые несут похоронки и не падают в обморок.

И - тем, кто принимал решения на самом верху. Не громких, не ищущих славы. Тем, кто настоял на создании фонда «Защитники Отечества» и других не менее значимых организаций. Кто добился, чтобы обмены пленных не прекращались даже в самые тяжёлые недели. Кто не побоялся взять ответственность за сотни и тысячи судеб. Я не хочу называть имена - потому что важно не имя, а дело. И дело это - спасение людей.

И наконец - спасибо стране. Не нарядному слову «Родина» на плакатах, а той самой земле - от Балтийского моря до Тихого океана, от северных льдов до южных степей, - которая гудит под ногами и не отпускает. Которая помнит каждого: и того, кто пахал её сохой, и того, кто умирал на ней за версту от родного дома, и того, кто вернулся и продолжает жить. Страна - это не чиновники и не законы. Страна - это мы с вами. И те, кто лежат в ней навечно - от Калининграда до Владивостока.

Пусть бумеранг каждого из нас возвращается добром.

Анатолий Шигапов

ГЛАВА 1. Фонд

I

Иван Береговой родился в Калининграде и помнил немецкие руины - не по рассказам, нет, по собственному детскому зрению. В восьмидесятые, когда он бегал мальчишкой по дворам, ещё кое-где торчали из земли остовы стен с остатками готических стрел, и тёмно-красные клинкерные кирпичи разбирали на хозяйственные постройки. Кирпичи эти помнили век, а то и два, и когда их клали в стену новой советской хрущёвки, они, вздыхали тяжело, по-немецки, хотя никто уже не понимал их вздохов.

Дед Ивана, Фёдор Береговой, попал в Кёнигсберг в сорок пятом - сапёром, разминировал форты. Город тогда лежал в руинах, и сапёрное дело было неблагодарное: мины с хитрыми ловушками, перерезаешь один провод - замыкается другой, и нет тебя. Но Фёдора Бог миловал. Потом остался, женился на местной немке, принявшей советское гражданство, - Эмме Вильгельмовне, работавшей на молокозаводе и всю жизнь стеснявшейся своего акцента. Пошёл работать на судостроительный завод «Янтарь». Отец Ивана тоже там работал - сборщиком корпусов. И сам Иван, окончив Калининградский государственный технический университет, не искал другой судьбы: пришёл на «Янтарь» двадцати двух лет, и вот уже восемнадцатый год варил корабли.

Не то чтобы он не мог большего. Иван был членом Ассоциации юристов России - заочно выучился на юрфаке в Западном филиале Российской академии (РАНХиГС), когда понял, что сварка сваркой, а в жизни пригождается разное. Помогал соседям, потом знакомым, потом уже и фонд «Защитники Отечества» нашёл его сам - нужен был человек, юрист, понимающий и в металле, и в бумагах, и в человеческом горе. Так и жил: день на стапелях, два раза в неделю - в фонде, а иногда и в выходные, если случалась срочная повестка.

Сегодня смена начиналась рано, с семи. Иван пришёл затемно, когда фонари над проходной горели мутным оранжевым светом. Переоделся в спецовку: куртка брезентовая, штаны с накладками, ботинки с железными носками. И пошёл к своему месту, в четвёртый стапельный цех.

Корвет, который он сейчас варил, заложили ещё до СВО. Длинное хищное тело будущего корабля лежало на стапелях, как доисторическое чудовище, придавленное к земле собственной тяжестью. Иван любил эту работу - не за творчество, а за то, что металл слушался его рук. Он клал шов так, что рентгеновский контроль проходил с первого раза. Молодые сварщики удивлялись: «Как ты это делаешь, Береговой?» Он пожимал плечами: «Руки помнят».

В двенадцать - перерыв. Он сидел на ящике из-под электродов, пил чай из термоса, жевал бутерброды с сыром, которые мать собрала ему утром. Мать жила в соседнем доме, в хрущёвке на улице Невского. Ей было шестьдесят семь, она бывшая учительница начальных классов, и до сих пор считала, что сорокалетний сын не способен себя прокормить без её бутербродов. Иван не спорил. Пусть.

После перерыва - снова работа до половины седьмого. Сварщик Саша, которого за широченные плечи прозвали Шкафом, спросил:

- Слышал, ты в фонд собрался опять? Там же бабки не платят.

- Не в бабках счастье, - ответил Иван.

- Дурак ты, Береговой, - беззлобно сказал Шкаф и пошёл заваривать новую секцию.

Иван умылся, переоделся, вышел с завода. На проходной тётя Катя, вахтёрша, сказала:

- Иван Фёдорович, мать ваша звонила. Спрашивала, придёте ли ужинать.

- Скажите, что завтра приду. Сегодня поздно.

В фонде его ждали бумаги. Но главное - он знал, что сегодня придёт та женщина. Вчера она звонила, голос - как оборванная струна. Сын пропал без вести. Она хотела поговорить с юристом. Они договорились на вечер.

II

По пути на Комсомольскую он зашёл в магазин - не в супермаркет, а в маленькую «Кант» у автовокзала, где продавщица Люба знала его как облупленного. Купил хлеб, пару пачек пельменей и пол-литра молока. Сын, Александр, иногда оставался у него на выходные, и тогда пельмени шли на ура. Бывшая жена, Ольга, жила в соседнем районе, с новым мужем, который, как говорили, работал в таможне. Иван редко думал о ней - из усталости. Два года брака, потом разбежались, и остался только сын. Пять лет пацану, рыжий, в веснушках, но глаза - отцовские, серые.

Он пришёл ровно в семь. Фонд располагался на первом этаже здания по адресу Комсомольская, 91В. Определить, к какому веку отнести эту постройку, было человеку постороннему не под силу. Архитектура здесь являла собою ту занятную смесь казённого вкуса с откровенной экономией, которая отличает позднюю советскую и постсоветскую общественную застройку: кирпичные стены, широкие окна, низкие подоконники, просторные коридоры, где коляска разъедется легко, и пандусы, ведущие к лифту. Выстроено это здание было в декабре 2006 года на средства областного бюджета как раз для того, чтобы поселить ветеранов Великой Отечественной войны в благоустроенные квартиры и приставить к ним медицинскую и социальную заботу на все оставшиеся годы. И пахло здесь теперь не бумагой и пылью - пахло госпиталем. Хлоркой, йодом, кислым запахом лекарств, пролежней, нашатыря, тем особым больничным духом, который заводится в таких местах быстро, неистребимо и, кажется, пропитывает собою сами стены.

Секретарша, тётя Зоя - женщина с добрыми морщинами, похожими на трещинки на старой иконе, и привычкой креститься на любой чих - сидела за компьютером, но, увидев Ивана, встала.

- Вас уже ждут, - тихо сказала она и кивнула в сторону общего зала.

III

Женщина сидела у окна, на офисном стуле с продавленным сиденьем, держась прямо, как на экзамене. На коленях - потёртая сумка-авоська, из которой торчал край папки, перевязанной бечёвкой. Когда она повернулась на звук шагов, Иван разглядел её лицо: лет пятидесяти, а может и меньше - но горе состарило её на десяток лет. Лицо бледное, под глазами синие круги, щёки впали, губы обветрены с какими-то мелкими трещинками, как пересохшая земля. Одета просто, почти бедно: тёмная юбка, кофта с длинным рукавом, на плечах чёрный платок, повязанный узлом под подбородком, по-деревенски, по-старушечьи, хотя ей было, вероятно, не больше пятидесяти.

Иван вошёл, поздоровался, сел напротив, за стол. Разложил блокнот - маленький, в клеёнчатой обложке, исписанный и исчёрканный, испещрённый пометками на всех полях, - приготовил ручку.

- Рассказывайте, - сказал он негромко.

Женщина заплакала. Не сразу - сначала всхлипнула, потом сжала губы, потом всё-таки не сдержалась. Слёзы текли по щекам, она вытирала их кончиком платка, и это было так трудно смотреть, что Иван отвернулся к окну.

- Извините, - прошептала она. - Я сейчас. Я соберусь.

- Не торопитесь, - сказал Иван.

Она собирала себя минуты три. Глубоко дышала, теребила край платка, смотрела в пол, на свои ботинки - старые, разношенные, с засохшей грязью на рантах. Потом подняла глаза.

- Меня зовут Галина Петровна Шевцова. Я из Гусева - маленький городок, бывший немецкий Гумбиннен, у самой границы с Польшей.

Иван кивнул - знал.

- Сын мой, Алексей. Двадцать пять лет. Мобилизовали в октябре прошлого года. На «Автоторе» работал, после университета пришёл, БФУ закончил, инженер-механик. Девушки не было, семьи не завёл. Говорил: «Всё не то, мам, не та». А я и не знаю, что значит «не та».

Она снова заплакала, вытерла слёзы и продолжала, и голос её крепчал с каждым словом.

- Мобилизовали двадцатого октября. Пришла повестка, он собрался за два часа. Я ему - фляжку в дорогу, тёплые носки, нательный крест деда, моего свёкра. Крест старый, ещё с войны. Дед Алексей Иванович его с собой носил, когда Кёнигсберг брали. Семейная реликвия. Лёша надел и ушёл.

Говорила она долго, сбивчиво, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, а Иван записывал. Имена, даты, номера, приметы - шрам на брови, родинка на шее. Она излагала - он фиксировал, словно нотариус, составляющий завещание.

- В списки «30+» попадал? - спросил Иван.

- Попадал. Мне сказали: «Ждите, может, в плену». Теперь все советуют: иди в суд, признай сына без вести пропавшим. Подашь заявление, через год признают погибшим, и получишь выплаты. И пенсию по потере кормильца.

Она посмотрела на Ивана в упор, и глаза у неё стали злыми.

- А я эти деньги не хочу. Понимаете? Я хочу сына. Живого. Он мне не кормилец, он мне - кровь. Я одна на свете, только он. И если я соглашусь, что он пропал - значит, я его похоронила. А я не хоронила. Я верю, что он жив.

- Галина Петровна, - сказал Иван осторожно, - я могу проверить по своим каналам. Списки пленных, обменные фонды, госпитали. Долго, без гарантий - но могу. Вам решать, как поступать. Я не юрист в этом разговоре. Я - человек, который поможет, если сможет.

Она выдохнула, разжала пальцы, вцепившиеся в сумку. Поблагодарила. Стала собираться.

У порога замешкалась, хотела что-то сказать, но не сказала. И вышла так же тихо, как вошла.

Уже закрывая дверь, обернулась на миг, и Иван заметил - она перекрестилась. Широко, по-старообрядчески, всем телом. Благословила его на дорогу, ещё не зная, что дорога эта поведёт не в суд и не в военкомат - на войну.

IV

Иван остался один. Собрал бумаги в папку: копии писем, выписки из военкомата, фотографию Алексея - молодой человек с открытым лицом, в очках, куртка-косуха, на заднем плане заводской цех. И уже хотел уходить, как заметил на диване, в углу, что-то серое.

Маленький узелок из грубой ткани. Галина Петровна, уходя, прижала его к боку - и забыла. Или не забыла. Иван не был в этом уверен.

Он взял узелок в руки, развязал нитку - на ладонь выпал нательный крест.

Старый. Тёмный, почти чёрный, с вытертыми краями. Серебро, но видно, что кованое, ручной работы, грубоватой, древней. С лицевой стороны ещё угадывалось распятие, а оборотная была гладкая, без надписей, только время прописало на ней рябь - мелкую, частую, как морской песок после отлива. Серебро потемнело, почернело почти, и лишь кое-где, на выступах, проступал тусклый, болотный отблеск - не столько блеск металла, сколько слабое, вековое тление. Кто-то долго держал его в руках, сжимал до хруста, молился - и всё никак не мог вымолить прощения, всё не за что было. Много молитв, много пота и много горя впитало это тёмное серебро, покрылось им, как ржавчиной, только та ржавчина была не от времени - от людского страдания.

Иван хотел положить крест в сейф, до следующего прихода Галины Петровны, но прежде - без отчёта, без мысли, просто так, машинально - провёл по нему большим пальцем, ощущая холод металла.

Холод не пришёл.

Вместо него - тепло. Не горячее, не обжигающее, а глубинное, идущее из недр, из тех самых глубин, где лежат руины Кёнигсберга, сапёрные лопатки деда Фёдора и нательные кресты трёх поколений, перемешанные с костями древних пруссов, - всё, что когда-то жило, дышало, верило, надеялось, умирало и не перестало жить, даже рассыпавшись в прах.

Тепло разлилось от пальцев к запястью, от запястья - к локтю, от локтя - к груди. И в груди, где-то в солнечном сплетении, у Ивана вдруг зажглась маленькая, несомненная лампада. Не горела она - знала.

Иван закрыл глаза. Не хотел - но веки налились свинцом, и он увидел сначала тьму: густую, влажную, пахнущую сырой землёй, бетонной пылью и чем-то кислым, как старый бинт. Потом звук: капли воды, падающие с потолка в лужу. Раз-два, раз-два. Потом дыхание: тяжёлое, прерывистое, у человека, которому пересохло в горле, у которого сломаны рёбра.

Он не видел лица, только силуэт - скорченный в углу на бетоне. Человек в грязной форме, без оружия, с руками, перемотанными бинтами. Молодой. Двадцать пять. Шрам на брови. Родинка на шее.

Алексей.

Жив. Страдает. В темноте. Но дышит.

Позади него стояли двое. Один - в телогрейке, с ППШ за спиной, с чёрными от копоти руками. Другой - в кольчуге, с мечом, опущенным в землю, в шлеме, из которого не видно лица. Они смотрели на Ивана. Не на раненого - на него. И в их взгляде не было вопроса. Был приказ.

Иван открыл глаза. Зябко было в комнате, батареи работали, но зябко. Он вытер лоб - пот, холодный пот. Крест лежал на ладони, тёмный и тихий. Иван взял его, сжал в кулаке, и тепло вернулось - ровное, уверенное.

«Жив, - понял он. - И я его найду».

Он завернул крест в платок, положил во внутренний карман куртки, туда же, где лежал паспорт - там было самое надёжное место, у сердца.

И вышел на Комсомольскую.

Ночь стояла холодная, октябрьская, с крупными звёздами. Где-то за домами гудели машины на Московском проспекте, и земля под подошвами - бетон тротуара, асфальт, а под ними древняя, спрессованная толща - чуть заметно, едва ощутимо гудела. Не предупреждая. Соглашаясь.

Иван пошёл домой - к пельменям, к холодному чайнику, к пустой квартире. Но крест в кармане грел, и это было важнее чужого очага. Он знал, что найдёт того парня. Не потому, что был героем. А потому что металл, однажды взявший тепло от его руки, не отпускал. Корабль, заложенный на стапелях, выходит в море. Человек, за которого молилась мать и грел крест, - возвращается.

Так было. Так будет. Иначе зачем тогда всё это?

ГЛАВА 2. Прощание

I

Военкомат на Озёрной улице, 29, Иван знал с детства - знал с тех самых пор, когда отец водил его за руку, объясняя, что каждый мужчина должен когда-то прийти в это здание, чтобы его поставили на учёт, словно на учёт ставили не людей, а мешки с зерном или ящики с патронами. Здание было ещё немецкой постройки - бывшая кёнигсбергская школа, или казарма, или что-то в этом роде, сложенная из тёмно-красного клинкерного кирпича, такого прочного, что его не брала ни копоть войны, ни сырость послевоенных лет, ни даже советская штукатурка, которой его, впрочем, пытались облагородить. Кирпич этот словно бы хранил в себе память о Гумбиннене и Гинденбурге, о том, как маршировали по этим дворам солдаты в касках с острыми шишаками, как плакали дети, эвакуированные в Восточную Пруссию, как рушился мир, который казался вечным.