Алмазный предел

Часть первая. Совершенный кристалл

Сергей Кныш не любил Луну.

Он понимал, что это несправедливо. Луна была прекрасна — белая, безжалостная, идеальная в своей геометрии. Её кратеры напоминали идеально выточенные полусферы, горы вздымались под правильными углами, и даже тени здесь падали так, как предписывали законы геометрии, без капризов атмосферной рефракции. Но Кныш вырос в шахтёрском городке за Уралом, где земля была чёрной, мягкой и податливой, а небо — серым и низким, нависающим над крышами, как мокрая вата. Луна была слишком правильной. Слишком чистой. Слишком напоминала алмазный кристалл без единого дефекта — а Кныш знал, что даже у самых совершенных кристаллов есть слабые места. Он знал это лучше, чем кто-либо другой.

Сергей Кныш — технолог по алмазному синтезу, один из тех, кто научился выращивать монокристаллы размером с ладонь, без трещин и включений. Его чипы должны были заменить кремний в системе теплосброса марсианского буксира «Арес-три». Кремний переставал работать уже при двухстах градусах, а при тысяче четырёхстах — плавился. Алмаз выдерживал кратно больше. Без него реактор корабля перегрелся бы и взорвался ещё на старте.

Переходный шлюз базы «Армстронг» лязгнул, принимая его посадочный модуль. Звук был глухим, металлическим, он прокатился по обшивке и затих, оставив после себя вакуумную тишину. Кныш пристегнул планшет к запястью, проверил показания внешних датчиков. Температура за бортом — минус сто семьдесят три градуса Цельсия. Давление — ноль целых ноль десятых атмосферы. Идеальный вакуум. Идеальная пустота. Он уже собирался отстегнуть ремни, когда динамик ожил голосом диспетчера:

— «Заря-три», подтвердите герметизацию стыковочного узла.

Кныш глянул на индикатор. Зелёный свет горел ровно, без мерцания. Всё штатно. Он потянулся к рычагу открытия внутреннего люка.

— «Заря-три», герметизация подтверждена, открываю внутренний люк.

Он нажал на рычаг. Клапан дрогнул, и в ту же секунду индикатор полетел в красную зону. Давление в переходной камере падало. Кныш увидел, как тонкая струйка газа бьёт из-под уплотнительного кольца — там, где резина соприкасалась с металлом, образовался микроскопический зазор. Воздух выходил со свистом, который Кныш слышал не ушами — в вакууме звука нет, — а чувствовал вибрацией корпуса.

Три секунды. Именно столько времени нужно, чтобы давление в шлюзе упало до нуля. Кныш знал это потому, что когда-то давно, на испытаниях в Звёздном городке, инструктор заставил его просчитать эту цифру до второго знака. Три целых и четырнадцать сотых секунды. Время, за которое человек в скафандре может остаться в живых, если действовать без ошибок.

Он не думал. Он действовал.

Рывком сорвал с пояса аварийный герметик, вдавил тюбик в щель и нажал на спуск. Полимерная пена вздулась, затвердевая на глазах, превращаясь в белую, похожую на пластик массу. Индикатор дёрнулся, пополз вверх. Минус ноль целых три десятых атмосферы. Минус ноль целых две десятых. Минус ноль целых одна десятая. Ноль. Давление стабилизировалось.

Кныш перевёл дыхание. На рукаве скафандра застыла белая нашлёпка герметика, похожая на неуклюжую заплатку на дорогой одежде. Пять секунд. Он уложился в пять секунд.

Динамик снова ожил. Теперь голос был другим — спокойным, женским, с лёгкой хрипотцой, которая появляется у тех, кто много лет работает в условиях пониженного давления и сухого воздуха:

— Сергей, это Елена Соболева. У нас проблемы?

— Были, — ответил Кныш, отстёгивая ремни. Его голос звучал ровно, но внутри всё ещё колотился адреналин. — Теперь — нет. Кто проверял герметизацию перед моим прибытием?

— Техническая служба. Я выясню.

— Выясните, — Кныш толкнул внутренний люк. Он вышел в коридор базы, ощутив привычную, но всё равно неприятную смену тяжести — лунная гравитация, одна шестая земной, делала каждый шаг невесомым, почти танцующим. — И скажите им, что если бы я моргнул лишний раз, то сейчас был бы уже мёртв.

Он шагнул в коридор базы. Лунная гравитация делала движения плавными, почти невесомыми, и Кныш каждый раз ловил себя на том, что идёт слишком широко, слишком быстро, словно пытается убежать от собственного веса. Ему нравилось чувствовать вес. Вес напоминал, что ты живой. Здесь же, на Луне, даже собственное тело казалось призраком.

Коридоры базы «Армстронг» были узкими, функциональными, без всякого намёка на архитектурные излишества. Серые панели, гермодвери через каждые двадцать метров, трубопроводы жизнеобеспечения под потолком. Всё как на подводной лодке, только вместо воды за бортом — вакуум и радиация. Кныш прошёл мимо двух техников, которые скользнули по нему взглядами и тут же отвели глаза. Он заметил это. На базе, где все друг друга знают, новый человек всегда привлекает внимание. Но здесь внимание было другим — настороженным, почти виноватым. Как будто они знали что-то, чего не знал он.

***

Елена Соболева ждала его в кабинете. Она не поднялась, когда он вошёл, только кивнула на стул напротив. Жест был экономным, без лишних движений — как у человека, который привык, что каждое действие требует ресурса. Кныш сел. Он знал её по видеоконференциям — высокий лоб, короткая седая стрижка, шрам на левом виске, похожий на след от ожога. Вживую она оказалась меньше ростом и жёстче, чем на экране. Глаза у неё были тёмными, глубоко посаженными, и они смотрели так, будто она видела сквозь собеседника что-то, чего не видели другие.

— Герметизацию проверял Петров, — сказала Елена, не тратя времени на приветствия. — Иван Петров, инженер-механик, десять лет на базе. Ни одного нарушения за всё время. Хороший специалист, надёжный.

— До сегодняшнего дня, — заметил Кныш.

— До сегодняшнего дня, — согласилась она. — Я с ним поговорю. Но не жду, что он признается. Если это был он.

— Вы сомневаетесь?

— Я сомневаюсь во всём, — Елена открыла ячейку стола и достала тонкую папку из красного пластика. Положила перед Кнышем, придвинула ближе кончиками пальцев. — Это — «Арес-два». Читали?

— Отчёты. Не всё. Мне не давали полного доступа.

— Прочитайте теперь.

Кныш открыл папку. Первая страница — фотография. Взрыв на стартовом столе, облако плазмы, раскалённые обломки, разбросанные по кратеру. Он видел эту фотографию раньше, но сейчас, в тишине лунной базы, она выглядела иначе — более реальной, более страшной. Вторая страница — список экипажа. Три фамилии. Под каждой — дата рождения, дата гибели, звание. Третья страница — техническое заключение, напечатанное мелким шрифтом: «Отказ системы теплосброса, неконтролируемый разгон реактора, детонация».

— Официальная версия, — сказала Елена. — Неофициальная — в конце.

Кныш перелистнул. Последние страницы папки были исписаны от руки, неровным, торопливым почерком. Показания свидетелей. Инженер-электронщик с «Ареса-два» утверждал, что за сутки до старта кто-то заходил в серверную и правил настройки системы охлаждения. Журналы доступа были стёрты. Расследование закрыли за «отсутствием состава преступления». Инженера уволили. Через месяц он погиб в автомобильной аварии на Земле.

— Вы считаете, это была диверсия? — спросил Кныш.

— Я считаю, что на «Аресе-два» погибли три человека, — ответила Елена. Голос её был ровным, но Кныш заметил, как дрогнули пальцы, лежащие на столе. — И я считаю, что «Арес-три» не взлетит, если мы не поймём, что произошло на самом деле.

— При чём здесь мои алмазные чипы?

Елена посмотрела ему в глаза. В её взгляде была тяжесть, которую Кныш не мог объяснить.

— Потому что на «Аресе-два» стояли кремниевые ключи, — сказала она. — Их сделала корпорация «Кремний». Они проиграли тендер на поставку систем для марсианской программы, но успели поставить оборудование на «Арес-два». Теперь на «Аресе-три» будут ваши. Если они откажут, спишут на технологию. Алмазная электроника не доказала свою надёжность. И никто не станет копать глубже.

Кныш закрыл папку. Он знал о корпорации «Кремний». Они были гигантом в своей области, десятилетиями поставляли оборудование для космической программы. И они проиграли тендер ему — никому не известному технологу из Москвы, который предложил то, что считалось невозможным: алмазные чипы, работающие при температурах, при которых кремний превращается в расплавленную каплю. Они проиграли, и они не могли этого простить.

— Когда вы впервые заподозрили, что кто-то работает против миссии? — спросил Кныш.

— Сегодня, — сказала Елена. — Когда вы чуть не погибли в шлюзе.

Она поднялась из-за стола. Кныш заметил, что папку она забрала с собой — не оставила на столе, не убрала в ячейку. Держала в руке, прижав к груди, как щит.

— Покажите мне ваши чипы, — сказал Кныш. — Я хочу увидеть их своими глазами.

***

Чистая комната базы «Армстронг» располагалась в самом глубоком отсеке, окружённая тройным слоем защиты от космической радиации. Кныш прошёл через шлюзовую камеру, надел стерильный костюм, перчатки, капюшон. Воздух здесь пах озоном и перегретым металлом — запах CVD-реакторов, который Кныш знал лучше, чем запах собственного дома. Эти реакторы были его жизнью последние десять лет.

В центре комнаты на гранитной плите стояли три контейнера из закалённого стекла. Кныш открыл первый. Внутри, на мягкой подложке из термостойкого полимера, лежала пластина.

Она была прозрачной, как слеза, с едва заметным голубоватым отливом. Легирование бором давало этот оттенок — чем выше концентрация, тем гуще цвет. Кныш поднёс пластину к свету. Ни трещин, ни включений, ни дислокаций. Идеальный монокристалл, выращенный методом CVD за восемьсот часов непрерывного процесса.

— Теплопроводность? — спросил он, не оборачиваясь.

— Две тысячи четыреста ватт на метр-кельвин, — ответила Елена. Она стояла у входа, скрестив руки на груди. — В пять раз выше меди. При температуре выше тысячи градусов разрыв становится ещё больше.

— Порог графитизации?

— По расчётам — три тысячи двести градусов Цельсия на гранях {111}. На гранях {100} — три тысячи пятьсот.

Кныш усмехнулся. Он повернул пластину, рассматривая её под другим углом. Свет преломлялся на гранях, создавая радужные блики — дисперсия света в алмазе была выше, чем в любом другом материале.

— По расчётам, — повторил он. — А на практике?

— На практике мы вышли на три тысячи сто на стендовых испытаниях. Потом чип разрушился.

— Покажите протокол.

Елена передала ему планшет. Кныш пролистал цифры, которые знал почти наизусть. Ток, напряжение, температура, время. Чип продержался сорок семь секунд на мощности двенадцать мегаватт. Потом температура на грани {111} скачком ушла с трёх тысяч ста до трёх тысяч девятисот за ноль целых три десятых секунды. Аварийная защита сработала, но кристалл уже превратился в графит.

Кныш увеличил график. Кривая температуры была ровной первые сорок секунд, потом начала ползти вверх чуть быстрее расчётной, а на сорок седьмой секунде ушла в вертикаль.