Пролог

Зал Малого Трона пахнет застарелым сандалом, пылью вековых амбиций и легким, едва уловимым духом гниющей бюрократии. Сквозь резные решетки окон пробивается тусклый зимний свет, ложась на горы свитков, что возвышаются на столе из черного дерева подобно миниатюрным горным хребтам. Шея нещадно ноет от тяжести золотых шпилек, удерживающих сложную конструкцию из накладных волос и нефритовых гребней, а парадное платье, расшитое девятью фениксами, тянет плечи к земле, словно соткано не из шелка, а из свинцовых пластин. Быть будущей императрицей Великой Янь – значит не слушать придворных поэтов и не вкушать засахаренные лепестки лотоса, а сводить дебет с кредитом, пока остальной двор предается бесплодным мечтаниям о величии.

Пока Сын Неба медитирует в саду, созерцая игру карпов, а министры спорят о длине рукавов на церемониальных халатах, кому-то приходится закупать зерно для северных гарнизонов, латать дыры в бюджете Министерства Ритуалов и рассчитывать логистику чайных караванов. И этот «кто-то» последние пять лет – я. Кисть из волчьего волоса выводит ровные столбцы цифр на шершавой бумаге, подсчитывая убытки от недавнего наводнения в провинции Хунань. Мысли предательски соскальзывают с государственных дел к образу мягкой пуховой перины, теплого одеяла и абсолютной, звенящей тишины, не нарушаемой стуком счетов.

Тяжелые створки дверей с грохотом распахиваются, впуская в душное помещение порыв ледяного ветра и клубы сухих листьев.

Я инстинктивно прикрываю ладонью свеженаписанный отчет, спасая его от чернильных клякс, и лишь затем поднимаю взгляд. На пороге, замерев в театральной позе, стоит Наследный Принц Ли Цзянь. Его грудь вздымается под парчовым халатом, глаза горят праведным огнем мученика, готового бросить вызов самому Небу ради высшей истины. В своей правой руке он трепетно, почти благоговейно сжимает хрупкие пальцы Су Ваньэр. Девушка облачена в струящиеся одежды цвета первого снега, ее плечи опущены, а в огромных, бездонных глазах дрожат непролитые слезы, способные растопить даже ледники Куньлуня.

Принц выглядит как герой-любовник из дешевой балаганной пьесы, решивший сразиться с драконом, коим в его воспаленном воображении являюсь я.

– Юньси! – голос Ли Цзяня звенит от надрыва, эхом отражаясь от высоких сводов. – Хватит притворяться! Я больше не могу жить во лжи, задыхаясь в золотой клетке политического брака, выкованного амбициями наших семей!

Я аккуратно откладываю кисть на нефритовую подставку, мысленно благодаря небеса за то, что тушь не успела капнуть на сводку налогов с соляных копей. Взгляд скользит по фигуре моей соперницы, оценивая детали с холодным прагматизмом аукциониста. Су Ваньэр падает на колени, изящно заламывая руки так, чтобы широкие рукава скользнули, обнажив фарфоровую белизну запястий.

– Сестра Чжао, простите мою ничтожную дерзость! – ее голос дрожит, как струна пипы перед разрывом. – Я не смею отнимать у вас статус, принадлежащий по праву рождения. Позвольте мне быть хотя бы просто служанкой при Его Высочестве, поливать цветы в его покоях и стирать его одежды, лишь бы изредка видеть его божественный лик!

Евнухи, прибежавшие на шум, замирают у косяков, затаив дыхание. В воздухе повисает ожидание женских слез, битья посуды или угроз призвать на помощь грозного отца-генерала. Ли Цзянь шире расправляет плечи, готовый грудью защитить свою хрупкую возлюбленную от моего неминуемого гнева.

Вместо этого я продолжаю разглядывать платье «скромной служанки». Ткань, из которой оно сшито, называется «шелк лунного света». Ее ткут в южных провинциях, добавляя в нити толченый жемчуг и серебряную пыль, чтобы материя мерцала при каждом вздохе. Стоимость одного такого наряда на столичном рынке составляет около восьмисот лянов серебра. Годовое жалованье роты пехотинцев, проливающих кровь на северных рубежах, едва дотягивает до шестисот. Какая восхитительно дорогая служанка. Какая безупречная, отточенная годами тренировок лицемерная бедность.

– Ваше Высочество, – мой голос звучит ровно, без единой трещинки, нарушая повисшую тишину. – Небеса даровали вам прозрение, а мне – избавление от бремени, к которому я, признаться, не питала должного пиетета.

Я медленно поднимаюсь. Тяжелая парча шуршит, подобно осенней листве под ногами слона. Движения выверены до миллиметра: ни одного лишнего вздоха, ни одного дрогнувшего мускула на лице. Сделав шаг вперед, я складываю руки и опускаюсь в идеальном, математически безупречном придворном поклоне. Спина прямая, угол наклона ровно сорок пять градусов, пауза на три удара сердца.

– Желаю вам обоим долголетия и гармонии, подобной союзу Феникса и Дракона. Пусть ваша истинная любовь станет тем фундаментом, на котором возведется процветание Великой Янь.

Ли Цзянь моргает, его праведный пыл натыкается на невидимую, но абсолютно непробиваемую стену моего равнодушия. Су Ваньэр, все еще стоящая на коленях, на секунду сбивается с ритма, и в ее глазах, наполненных слезами, мелькает тень растерянности. Сценарий пошел не по плану. Жертва не сопротивляется, а значит, триумф палача теряет всякий смысл.

Разогнувшись, я поворачиваюсь к столу и беру в руки увесистую стопку недописанных свитков, перевязанных алым шнурком. Подхожу к Принцу, чье лицо начинает приобретать пунцовый оттенок от непонимания, и с вежливой улыбкой вкладываю бумагу в его свободную руку.

– Раз уж я больше не будущая хозяйка этого дворца, смею вернуть эти мелкие заботы истинному правителю, – произношу я, глядя прямо в его расширенные зрачки. – Здесь отчеты о прорыве дамбы на юге и сметы на закупку камня для укрепления берегов. Не забудьте подписать указ до заката, Ваше Высочество. Иначе воды поглотят рисовые поля, и дворцу придется питаться одними лишь высокими чувствами, а они, как известно, плохо утоляют голод.

Пальцы Принца инстинктивно сжимаются вокруг свитков, словно он ловит падающий кирпич. Вес государственной машины, о котором он предпочитал не думать, физически давит на его ладони.

– Юньси... что это значит? – бормочет он, растерянно глядя на бумагу, а затем на меня.

– Это значит, что ваша помолвка расторгнута по вашему же настойчивому требованию, – мягко напоминаю я, поправляя широкий рукав. – А теперь, если позволите, меня ждут дела, не терпящие отлагательств.

Развернувшись на каблуках, я направляюсь к выходу. Шаги гулко отдаются в просторном зале, отмеряя ритм моего освобождения. Никто не смеет преградить путь. Евнухи расступаются, вжимаясь в резные колонны, а Су Ваньэр так и остается стоять на коленях, ее безупречная мизансцена разрушена моим полным отсутствием интереса к ее персоне.

Тяжелые двери Малого Трона закрываются за спиной с глухим, окончательным стуком, отсекая запахи сандала и чужого безумия.

Оказавшись в прохладных сумерках крытой галереи, ведущей к внешним воротам Запретного города, я останавливаюсь. Вокруг нет ни души, лишь ветер шелестит сухими ветвями старой сливы. Медленно, с наслаждением, которого не испытывала годами, я вынимаю из прически одну за другой тяжелые золотые шпильки. Невидимый обруч, сдавливающий виски, исчезает. Волосы тяжелым водопадом рассыпаются по плечам. Я разминаю затекшую шею, вдыхая морозный, чистый воздух, пахнущий снегом и свободой.

Одиннадцать лет. Одиннадцать лет зубрежки устаревших законов, бесконечных махинаций с поставщиками, умиротворения капризных министров и борьбы за чужой, шаткий престол, который держался исключительно на золоте моей матери и мече моего отца. Все это окончено. Одним нелепым, театральным жестом инфантильного мальчика, возомнившего себя творцом своей судьбы.

Интересно, обрадуется ли матушка, если я сообщу ей, что мы наконец-то закрываем наш самый убыточный благотворительный фонд под названием «Великая Янь»? Брат, несомненно, составит безупречный с юридической точки зрения акт о ликвидации, а отец устроит по этому поводу пир, заколов трех откормленных свиней.

Но все это потом. Сначала мне нужно добраться до дома, забраться в свою кровать, укутаться в одеяло из гусиного пуха и проспать ровно двенадцать часов. А если кто-то посмеет разбудить меня раньше – ему не позавидует даже сам Император.