Посвящается Наталье Федоровне Милушовой, моему чуткому наставнику и человеку с большим сердцем.

 «Dum canis dormit, lupus venatur»¹

Пролог

– Близнецов нашла волчица и выкормила своим молоком. Когда они выросли, то основали город. Наша цивилизация исходит из культуры этого города-государства, – молоденькая учительница давала урок двум ученикам, – По легенде Ромул убил Рема и назвал город своим именем, взяв на себя всю ответственность за его жителей.

– А где Маугли был? У волчицы остался? – наивно спросила девочка, с полными недоумения глазами.

– О нет, милая, это совсем другая история, – рассмеялась учительница, поведя нежными загорелыми плечиками под лямочками лёгкого платья.

Часть 1. Закон сохранения энергии

Глава 1. Слизевики

Утро. Прекрасное летнее утро. Восемь часов.

Солнечный луч, тонкий и настойчивый, как лезвие бритвы, пробился сквозь щель в шторах и разрезал полумрак комнаты на две части – светлую и тёмную. В этот момент с лёгким шелестом, похожим на вздох, взметнулись вверх ролл-ставни, отделяющие друг от друга три индивидуальных отсека. В проёме возникла фигура: миловидная сероглазая брюнетка в безупречно белом халате. Это была «Елена», робот-сиделка.

– Доброе утро, – её голос прозвучал как записанная на плёнку весенняя капель – мелодично, но без жизни. Уголки губ механически потянулись вверх, составив идеальную, отрепетированную до микрона улыбку. Жалюзи на окне распахнулись, ворвавшийся свет залил комнату, высвечивая пылинки, кружащие в воздухе медленным, почти церемониальным вальсом.

– Доброе, – отозвался справа хриплый, прорезанный временем голос. Это был Самсон. Ему, самому старому из обитателей комнаты, могло быть и сто, и двести лет – возраст давно перестал иметь значение, растворившись в паутине морщин и пигментных пятен. Только глаза, тёмные и острые, словно две заброшенные колодца, всё ещё хранили отблеск угасающего разума.

«Елена» скользнула к первой кровати слева. В её руке, холодной и точной, как скальпель, уже ждал шприц.

– Скорее уже, больно невыносимо, – выдохнул Саед, высокий чернокожий мужчина, чьё тело, когда-то бывшее эталоном атлетической мощи, теперь было лишь источником нескончаемой боли. Его лицо, похожее на потрескавшуюся маску из чёрного воска, исказилось гримасой. – Ты выполнила мою просьбу?

– Да. Очередной отказ, – голос «Елены» оставался ровным, как поверхность мёртвого озера. – Каждый живой человек – бесценное сокровище.

– Проклятый Совет! Двадцатка маразматиков! – Саед с силой ударил кулаком по матрасу, но звук получился глухой, бессильный.

Андроид уже стояла у третьей кровати.

– Здравствуйте, Кен. Сегодня первое число. Я возьму у вас очередной образец.

Лицо японца, семидесятилетнего, но сохранившего гладкость кукольной кожи, мгновенно исказил животный ужас.

– А-а-а-а! Нет! Не хочу! Это больно! – Его крик, пронзительный и нечленораздельный, разорвал утреннюю тишину. Одеяло заходило ходунами над беспомощно дёргающимися культями, заменявшими ему руки и ноги.

«Елена» откинула одеяло аккуратно и без эмоций. Механическое жужжание прибора слилось с воплями Кена. Зуммер прозвенел – коротко, деловито. Пробирка наполнилась белесой жидкостью. «Елена» убрала её в контейнер. Движения её были отточены, экономны, лишены малейшего намёка на суету. Сменив пелёнки, она подошла к Самсону, помогла ему умыться. Старик уставился на своё отражение в зеркале.

– Хочешь увидеть ангела – посмотри на еврейского ребёнка. Хочешь увидеть чёрта – посмотри на еврейского старика, – прошептал он, и в его глазах мелькнула горькая искорка самоиронии.

«Елена» воспринимала их как набор параметров: частота пульса, состав биожидкостей, график приёма препаратов. Роботы не испытывают ни брезгливости, ни сочувствия, ни привязанности. Красота для программы – соотношение пропорций разных частей тела, и только в том случае, если функция робота – создание изображений для людей.

Час спустя, усадив подопечных в самодвижущиеся кресла-капсулы и откинув столики, она вновь озарила комнату своей голливудской улыбкой.

– Через десять минут завтрак. Овсяные хлопья, омлет, персиковое пюре и кофе.

– Опять овсянка, – ворчал Саед.

– Для слизевиков овсяные хлопья – изысканный деликатес, – заметил Самсон, и в его голосе прозвучала слабая, учёная увлечённость.

– В тюрьме я двадцать пять лет ел эту кашу! А теперь – снова! И слушать этого чокнутого с его одноклеточными! – Кен протестовал против однообразия своего существования. Голосом он включил гигантский экран во всю стену. Замигали кадры низкопробного порно. Он смотрел на них не со страстью, а с холодным, аналитическим голодом зрителя, жаждущего любой сильной эмоции.

«Елена» бесшумно катила тележку. Тарелки, идеально круглые и белые, мягко стукали о столешницы.

– За последние сто тысяч лет тарелки практически не изменились, – продолжил Самсон, наблюдая, как «Елена» ставит перед ним прибор. – Как были в форме крупных раковин, так и остались. Ему было приятно осознавать, что-то очень старое до сих пор было очень нужным.

– Приятного аппетита.

Она кормила Кена с ложечки, как младенца. Его глаза, прикованные к экрану, были пусты.

– Сегодня не слишком жарко. После завтрака – прогулка.

– Я не пойду, – отрезал Саед. Больше всего в жизни он ценил свободу. Вот и сейчас, несмотря на всю прелесть прогулки, он не хотел принимать чужое решение. Это была его маленькая, последняя крепость – свобода сказать «нет».

В десять дверь распахнулась, и два кресла выкатились по пандусу в парк, в мир, который был слишком ярким, слишком живым для них. «Елена» шла следом, её белый халат резко выделялся на фоне буйной зелени.

– Саед, я оставлю дверь открытой. Если захотите к нам присоединится, мы будем у пруда, – заботливо сказала робот-сиделка.

В центре пруда, как насмешка над их неподвижностью, замерла бронзовая дева фонтана. Казалось, что дева вынырнула и была готова тут же нырнуть обратно. Самсон взял у «Елены» пакет с кормом. Гранулы падали в воду с тихим плеском. К поверхности поднялись оранжево-золотые тени карпов, их рты, похожие на беззубые улыбки. Рыбы со смешным хлюпающим звуком хватали угощение. Облепившие коляску голуби ворковали, клюя с ладони старика. Кен смотрел на эту сцену с таким немым, ледяным желанием, что, казалось, воздух вокруг него стал холоднее.

– Какое это счастье – иметь возможность просто бросить горсть зерна, – тихо сказал Самсон, словно читая его мысли. – А ведь я последний из нас, кто от рождения мог это делать. Спинально-мышечная атрофия. Медицина сотворила чудо.… но гены, эти коды, остались прежними, – вздохнул он и, взмахнул руками, распугав голубей.

Минут десять все молча сидели, Самсон наслаждался чистым воздухом и цветущими розами. Вкусовые рецепторы у него уже были притуплены возрастом, а вот запахи Самсон ещё ощущал. Кен просто сидел с закрытыми глазами.

– Кен, смотрите, вот так выглядит слизевик, – Самсон держал в руках ветку, на которой была какая-то жёлтая субстанция, – Они удивительные создания!

– О, нет, – Кен замотал головой.

– Я полжизни потратил на их изучение. Слизевики очень древние существа, им миллиард лет. Они обладают неким коллективным разумом, могут находить кратчайший путь до еды в лабиринте, а ещё могут просочиться в отверстие, размером в одну собственную клетку. Отдельные клетки слизевиков могут жертвовать собой для сохранения остальной колонии.

– Хватить уже о них!!!– гневно крикнул японец.

В этот момент «Елена» сорвалась с места и помчалась на другую сторону пруда.

– Поехали, – сказал удивленный Кен.

Два инвалидных кресла двинулись по дорожке за роботом. Подъехав к полукруглому помосту, Кен и Самсон увидели «Елену». Она перекинула Саеда через своё бедро. Изо рта несостоявшегося самоубийцы вытекала вода.

– Не волнуйтесь, я вовремя успела, – робот успокаивала подопечных, её улыбка и голос источали спокойствие, как если бы она сообщала о погоде.

Саед задышал, «Елена» забрала от края помоста коляску и посадила в неё спасённого.

– Господа, прогулка закончена, мы идём домой.

Обратный путь прошёл в гробовом молчании.

В доме Самсон подъехал к окну, перевёл кресло в режим релаксации. Теплые волны массажа окутали его иссохшее тело. Самсон задремал. Саед смотрел в одну точку, видя в ней бездну. Кен продолжил смотреть фильм. Крики и стоны с экрана наполнили комнату, смешавшись с запахом больничного антисептика и тления.

На обед был суп с морепродуктами, салат «Цезарь», картофельное пюре и арбуз. Саед отказался от еды.

После обеда он неожиданно спросил Самсона:

– Старик, ты веришь в Бога?

Немного задумавшись, Самсон ответил:

– Если бы я верил в традиционный ад и рай, мне было бы сейчас гораздо легче. Я бы знал, что цель моей жизни выполнена, а какую радость не успел вкусить на этом свете, получу в раю, – старик вздохнул и продолжил, – Но я учёный, я верю в общие процессы мироздания. Верю, что я – часть большой системы и должен подчиняться её правилам. Звёзды и сама Вселенная рождаются, растут, умирают и вновь перерождаются, я должен следовать этому пути. Это логично, я не могу не умереть, точно также как любое животное. Я пришёл в этот мир не по собственному желанию. Даже если очень сильно захочу не умирать, я умру. Но что останется после моей смерти? Меня кремируют, горсть пепла будет развеяна или закопана. И это все, конец, и никакого продолжения.

– Плодитесь и размножайтесь, – Кен дерзко вмешался в беседу, – а то больших панд на Земле больше, чем людей!

Старик взял паузу, потом продолжил:

– У меня нет детей. Первые сорок лет жизни я посвятил только науке, а потом встретил Её. Мне надо было сразу сказать, что у меня генетическое заболевание, но внешне я ничем не отличался от других людей, а Она любила меня. Наш ребёнок умер, не родившись. И вот тогда все стало известно, и про меня, и про её бабушку. Мы с любимой были носителями больных генов, и таких как мы было уже слишком много. Естественный отбор победил любовь. Моя женщина впала в депрессию. Я предлагал ей воспользоваться донорскими клетками, но Она впала в депрессию и очень быстро покинула этот мир. Саед, а ты когда-нибудь любил? У тебя есть дети?

Саед предпочёл бы не отвечать на эти вопросы, но он первым начал беседу, надо было продолжать:

– У меня, наверное, есть ребёнок, а может быть и несколько, не знаю. Я родился в Мали, переехал в Европу. Так, что не зовите меня афроамериканцем. К Америке, я не имею никакого отношения. В Париже я жил с местной женщиной, она забеременела от меня, но я ушёл и никогда не интересовался, что там стало, родила – не родила. Были другие женщины, а потом и мужчины. С ними было даже проще, никакого ПМС с истериками и капризами. Я всегда жил так, как хотелось мне, никогда не подстраивался под других людей. А сейчас я готов закончить эту жизнь, я устал от болей, операций, лекарств, катетеров. Смерть – это естественный процесс. Я не понимаю, почему не мне не дают распорядиться моей же жизнью!– Саед стукнул кулаком по ручке кресла и заплакал от беспомощности.

Тут же перед Саедом появилась «Елена»:

– Я поставлю вам успокоительное, вам необходимо поспать.

Саед замотал, протестуя, головой. Андроид продолжала делать инъекцию и улыбаться. Когда Саед уснул, Кен включил другой фильм, это был хорор. Крики героев из стереосистемы не давали Самсону отдыхать.

– Выключи эту гадость! – крикнул старик хриплым голосом.

– Заткнись. Ты не знаешь, как кричат они на самом деле. Я соскучился по этим звукам, – лицо Кена стало каким-то странным и страшным одновременно. Он уже не стеснялся дико смеяться на самых жёстких местах, где большинство людей просто берут пульт и переключат канал.

Самсон почувствовал, как громко стучит сердце, отдавая в виски молотом.

– «Елена»!

Андроид вышла из тени, звук фильма стал автоматически тише.

– «Елена», попросите Совет убрать этого человека от нас. Я хочу на улицу.

Робот подала стакан воды Самсону, а Кену наушники. Она убедительно улыбалась:

– На улице сейчас жарко. Вам нельзя туда. Я передам Совету вашу просьбу.

– Дайте мне одиночку, за четверть века я к ней привык, – бравировал Кен, – Если бы у меня были хотя бы протезы, я бы сжал со всей силы её груди, даже, несмотря на то, что она силиконовая. Все люди получают удовольствие от страха, иначе они бы не тратили на фильмы ужасов и Американские горки своё время и деньги. Ни одно другое существо, включая твоих слизевиков, не будет тратить ресурсы на дополнительную порцию страха. Это делают только люди. Я, как Санта Клаус, исполнял желания людей, когда они искали глазами статьи о жестоких убийствах!

Самсон закрыл глаза, отгораживаясь от голоса Кена. «Елена» ушла на свой пост.

– Я насиловал и убивал их. Нет, в Японии я был примерным работником и семьянином. В отпуск я уезжал в разные отсталые страны, и убивал. Женщины громко кричали. А потом я возвращался домой и целый год ждал новую жертву. Их было двенадцать, но пострадал я только за одну, последнюю.

Кен видел болезненную реакцию Самсона и выбрал его в тринадцатую жертву. Японец продолжал:

– Знаешь, как пахнет вспоротое тело жертвы? Я помню этот запах… как медная монет на языке. Если бы не тот псих, брат последней, покалечившей меня, я бы и после выхода из тюрьмы продолжал убивать их.

«Елена» бесшумно подошла к Кену со спины. Короткий укол снотворного – и голова Кена откинулась на подголовник

– Самсон, вам нужно отдохнуть.

Но Самсону уже было не до сна. Он решил выговориться единственному доступному собеседнику – «Елене»:

– У русских был анекдот про евреев: «Пришли евреи к раввину. Спрашивают, почему нас русские не любят. Раввин отвечает, наверное, потому, что не умеем пить водку. Давайте научимся. Завтра приходите каждый со своей бутылкой, нальём в общий котёл, и все вместе будем пить». Один еврей подумал, зачем я буду тратить деньги на водку, в общем котле никто не заметит одну бутылку воды. На завтра раввин слил всю принесённую водку в котёл, зачерпнул ковшиком, выпил и даже не поморщился: «Вот за это нас русские и не любят»».

Самсон взял паузу. У «Елены» не было чувства юмора, это исключительно человеческое качество, но умная программа при словах «анекдот» и «шутка» просто выдавала весёлый смех, похожий на перезвон колокольчика. Самсон продолжил: