Аманда Питерс
Сборщики ягод

Посвящается моему отцу. Спасибо за рассказы

Уэлалин атугуин

Amanda Peters

THE BERRY PICKERS

Copyright © 2023 by Amanda Peters

Настоящее издание выходит с разрешения Transatlantic Literary Agency Inc. и The Van Lear Agency LLC

© А. В. Александров, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Пролог

Я сижу спиной к стене, опираясь на расплющившиеся подушки. Мэй взбила их, сделала пышными, но с тех пор прошло несколько часов. В моих руках фотография Леи: на ней она совсем маленькая – тогда я еще не знал о ее существовании. Солнечный свет за окном начинает меркнуть, а я размышляю о том, что именно женщины вылепили, сформировали меня, хотя бо́льшую часть жизни я и прожил вдали от них.

Из-за боли в ногах я не могу посидеть у костра рядом с пнем, который давно стал моим другом. Я устал от этой кровати, от лекарств, от приходящего с болезнью одиночества и осознаю, что дорогие мне люди никогда не поймут моего уединения, как бы ни старались. Умирать мне придется одному. Лея, взрослая уже женщина, навещает меня пару раз в неделю. Моя сестра Мэй и старший брат Бен заботятся обо мне, хотя я этого ничем не заслужил. Мама молится обо мне.

– Джо? – Мэй чуть приоткрывает дверь и просовывает голову в проем.

– Я не сплю.

Дверь открывается полностью, и Мэй входит в комнату. Ее глаза радостно блестят – давненько я такого не видел.

– У тебя радостный вид, Мэй.

– Это потому, что я рада.

Я пытаюсь сесть прямее. Мне хочется показать, что я в полном сознании и рад ее радости.

– Джо, к нам кое-кто приехал. И, думаю, нам есть что сказать друг другу.

Глава первая
Джо

В тот день, когда Рути пропала, мошка, казалось, свирепствовала сильнее обычного. Белые в магазине, куда мы ходили за продуктами, говорили, что индейцы так хорошо собирают ягоды, потому что у них дурная кровь и мошка ее не любит. Даже тогда, в шесть лет, я знал, что это неправда. Мошка не дискриминирует. Однако теперь, почти ровно пятьдесят лет спустя, лежа здесь, пожираемый изнутри невидимым недугом, я уже не знаю, чему верить. Может, у нас и правда дурная кровь.

Мошка кусала нас, как и белых. Однако мама знала, как унять зуд вечером, чтобы мы могли заснуть: сдирала кору с веток ольхи, разжевывала в кашицу и прикладывала к волдырям.

– Тихо, Джо, не егози, – приговаривала она, намазывая меня густой жижей. Ольха росла вдоль всей узкой полоски леса, обрамляющей дальний край полей, а поля тянулись бесконечно, во всяком случае, так казалось мне тогда. Мистер Эллис, владелец земли, разметил участки большими камнями, чтобы было удобнее вести учет проделанной работы и видеть, куда идти дальше. Но рано или поздно мы всегда упирались в лес. А если не в лес, то в полузаброшенную дорогу 9, Девятку, усеянную глубокими, как озера, рытвинами величиной с арбуз, – эта темная лента асфальта вилась через поля, приводя нас туда из года в год.

Даже тогда, в 1962 году, вдоль Девятки осталось совсем немного домов, а те, что еще стояли, были уже старыми, с осыпающейся серой и белой краской, покосившимися гниющими крылечками, высокой жухлой травой, проросшей между брошенными автомобилями и холодильниками, от которых при сильном ветре отлетали хлопья ржавчины. Когда мы приезжали из Новой Шотландии в середине лета – караван меднокожих рабочих, с песнями и смехом вторгающийся в этот полузаброшенный ржавый мир, – местные поворачивались к нам спиной, словно наше присутствие подчеркивало их неспособность преуспеть в жизни. Лишь осенью, когда поля сияли в золотых лучах заката под звонким сентябрьским небом, в тех местах можно было увидеть хоть какой-то проблеск радости.

Посреди всей этой ржавчины и запустения высился дом мистера Эллиса. Он стоял на углу, где от Девятки отходила грунтовая дорога, которая вела на другой берег озера, куда не ходили индейцы, – по воскресеньям там купались и устраивали пикники белые, и их кожа обгорала до волдырей под слабым солнцем штата Мэн. Спустя годы, еще до того, как снова уехал, я вспоминал тот дом будто картинку из книги или журнала, на которую смотришь, пока ждешь автобуса или сидишь в приемной врача. Над въездом нависали высокие клены, а длинный прямой ряд сосен отделял дом от лагеря рабочих – чтобы не подсматривали, – хотя мы, конечно, пытались.

– Бен, зачем им вообще дом, если в нем сплошь окна? – спросил я брата.

– Людям нужна крыша над головой. Здесь зимой тоже холодно, как и у нас.

– Но столько окон! – недоумевал я.

– Окна дорого стоят. Они хотят, чтобы все видели, что они богатые.

Я кивнул в знак согласия, хотя и не очень понял.

Мне, выросшему в маленьком домишке с тесными комнатами и протекающей крышей, этот белоснежный красавец с красной отделкой и двумя колоннами по бокам от парадной двери, который перекрашивали каждые два года, казался роскошным особняком. Вернувшись много лет спустя, когда мистер Эллис уже давно умер от сердечного приступа, и взглянув новыми глазами, я увидел, что это обычный двухэтажный дом с эркером.

В то лето, когда пропала Рути, мы приехали в середине июля, когда поля устилал сплошной ковер из зеленых листьев и мелкой лесной ягоды. Мы все еще были в радостном настроении с дороги и не вспоминали о долгих днях тяжелой работы в прошлые годы. Папа высадил нас, выгрузил продукты, которых должно было хватить на восемь-двенадцать недель, и в тот же день уехал. Шлейф пыли, казалось, тянулся за ним до самой границы. Он поехал в Нью-Брансуик за другими работавшими каждое лето сборщиками. Им он доверял. Старик Джеральд с женой Джулией, близнецы Хэнк и Бернард, которые всегда усердно трудились и держались особняком, вдова Агнус и шестеро ее детей, все крупные и сильные, а еще Фрэнки, пьяница. Смешной человечек, боявшийся медведей и темноты, и так себе работник.

Папа всегда говорил:

– Как говорит ваша мама, даже таким, как Фрэнки, нужны деньги и занятие в жизни, хотя бы на восемь недель.

– Я собираю больше него, папа, – сказал я, кивнув на Фрэнки, который рассеянно закинул в рот ягоду, – а он съедает половину того, что собирает.

– Есть люди, Джо, которым дают послабление. Сам знаешь, ребенком он чуть не утонул, а потом и вырос немного не таким, как все. Фрэнки ни в чем не виноват. Должно быть, у Бога на него другие планы, и мы принимаем его таким, какой он есть. Ему нужно каждое лето работать, как и нам. Он любит приезжать сюда, чтобы посидеть у костра и заработать немного карманных денег. Фрэнки ждет этого весь год.

– Да, но, папа… – начал я, недовольный тем, что Фрэнки давали за работу деньги, а я, хоть и собирал больше, получал лишь новую одежду к школе в сентябре.

– Никаких «но». Иди работай дальше и не обижай Фрэнки. Еще неизвестно, может, и тебе самому когда-то понадобится одолжение.

Пока папа на своем пикапе ездил за остальными, мы, под требовательным и ничего не упускающим взглядом мамы, убрали во времянке и разбили лагерь.

– Эй, мальчики, повыдергивайте-ка траву, которая проросла сквозь крыльцо. Пусть будет немного поаккуратнее.

Мы порезали себе руки, выдергивая рискнувшую вырасти, пока нас не было, траву. Потом набрали валежника для костров: один разжигали для стряпни, и он горел практически постоянно, а другой – для мытья посуды и, по выходным, стирки. Моя сестра Мэй и другие девочки убирали во времянке, а остальные пошли в дом к хозяину, где каждое лето помогали его жене делать генеральную уборку. Им давали за это немного денег, на которые на сельской ярмарке они покупали заколки, паленый виски и попкорн.

От нашей времянки озеро не просматривалось, но от края лагеря, где стояла палатка стариков Джеральда и Джулии, его уже было видно. Нам еще повезло с этой времянкой, где были крыша, дверь и несколько старых матрасов. Места внутри хватало далеко не всем. Остальные, в том числе два моих старших брата, Бен и Чарли, ночевали в палатке, на твердой земле, подсунув под головы куртки вместо подушек.

Когда съезжались все – семьи из разных уголков Новой Шотландии и еще несколько из Нью-Брансуика, начинался шум и гам. Мальчишки не встречались с прошлого ягодного сезона и спешили громогласно обменяться новостями. Тем летом я был еще слишком мал, старшие не принимали меня в компанию, и я почти не отходил от Рути, которая чужих мальчишек побаивалась. Днем, пока они сосредоточенно работали, она узнавала их и относилась так же, как и к нам. Но вечером, когда начинались пение у костра, заигрывания с девчонками и шутливые потасовки, Рути уходила во времянку и ложилась спать у дальней стены в обнимку со сделанной из старых носков куклой. Мама ложилась рядом, защищая ее от голосистых мальчишек, которых Рути успела забыть за зиму.

В то лето, когда мы уехали из дома и отправились на юг на старом пикапе, нас было семеро: мама, папа, Бен, Мэй, Чарли, Рути и я. Бен и Мэй тогда жили в индейской школе-интернате, и каждое лето мама очень ждала их домой, хотя и старалась этого не показывать. Когда же они наконец приезжали, то едва успевали выбраться из машины, как мама набрасывалась на них, по очереди брала их лица в ладони и застывала, всматриваясь, будто они из золота сделаны или вроде того. Она целовала их в лоб, снова и снова повторяя их имена, словно молитву. Папа хлопал Бена по спине, обнимал Мэй, а потом мы садились в пикап и направлялись к границе. Индейский агент разрешал нам видеться с братом и сестрой только дважды в год: на Рождество и в сезон сбора ягод. «Тяжелая работа укрепит их характер, поможет им стать полезными членами общества», – как-то раз зачитал Бен из письма, сложенного нами из кусочков после того, как папа его порвал. Папа не любил мистера Хьюза, жирного индейского агента с багровыми дырочками пор на носу, и после того письма Бен и Мэй уже не вернулись в интернат. Им разрешили остаться дома и ходить в ту же школу, в которую ходили мы с Чарли.

Теперь Бен спит на узкой кровати рядом со мной. Ночами он обычно бодрствует, опасаясь, что я испущу последний вздох в его дежурство. Когда его нет, там лежит Мэй, храпя и ворча во сне. Теперь остались только мама, Мэй, Бен и я. Если мир духов действительно существует, я буду рад увидеться с теми, кого потерял. Хорошо будет обнять их, сказать, что люблю, и попросить прощения. Мне есть перед кем извиняться в обоих мирах. Если же рая не существует, то, думаю, я никогда об этом не узнаю, так что не стоит и беспокоиться. Я бы сказал маме, что сомневаюсь насчет рая, но она верит, что все дорогие ей умершие сидят одесную Отца Небесного.

Однажды ясным вечером в середине августа мы все сидели у костра. Папа только что убрал скрипку, все уже устали петь и танцевать. Мы с Рути расстелили одеяло и легли, закинув руки за голову, и смотрели, как светлячки соревнуются в яркости со звездами. Дети постарше, кому повезло, отправились жечь костер на гору Аллен. Мэй рассказывала, что мальчики и девочки там танцуют и целуются, уверяя, что сама всегда ведет себя прилично и никогда ни в чем таком не участвовала. Но мы с Рути не верили. Мэй не упускала ни одной вечеринки и ни одной возможности что-нибудь учудить. Но у нашего костра разговор тогда пошел о другом.

– Говорят, это хорошо, помогает детям пристроиться, найти работу. – Руки старухи напоминали узловатые ветки, но она ловко плела корзину из длинных полос ясеневого лыка, даже не глядя на свою работу. – А я говорю, брехня это. Никто не имеет права похищать наших детей, тем более белые. Видите же, как они своих растят – те только ноют и жалуются. У самих нет радости, так и нашу хотят отнять.

– Не поймите неправильно, я рада, что Бен и Мэй снова дома, но все же, надо отдать должное, их там учат Библию читать, – сказала мама, подаваясь к огню, чтобы лучше видеть носки, которые штопала. – Даже не уверена, правильно ли было забирать Бена и Мэй из школы, но Льюису-то всегда все ясно как день.

Мама полюбила церковь не по своей воле. Замысловатые обряды заменили ей те, что вырвали из ее сердца в детстве, о котором она редко вспоминала.

Рути встала, шепнула мне на ухо, что ей нужно в туалет, и ушла, оставив теплую выемку на одеяле, которое мы с ней делили. На одеяло она так и не вернулась. Вскоре мама хватилась ее и обнаружила во времянке, где та спала, свернувшись калачиком.

А на следующий день Рути пропала.

Папа ходил взад-вперед по рядам, проверяя, как мы работаем, указывая пальцем на пропущенные кусты и халтуру. В конце каждого дня он записывал, сколько ящиков собрал каждый сборщик. Некоторые, поленивее, пытались напихать на дно ящиков листья и стебли, чтобы те выглядели полнее, но папа никогда на такое не велся, сколько они ни пытались. Сборщикам платили по ящикам. Мистер Эллис прохаживался вдоль длинных веревок, натянутых между рядами, когда с другой стороны к папе подошла Рути с маленьким ведерком воды. Ее тонкие ручки дрожали от натуги, когда она поднимала это синее пластиковое ведерко с белой ручкой, вроде тех, с помощью которых мы строили песочные замки по воскресеньям.

– Вельялинтус, – поблагодарил Рути папа, отпив воды.

– А она у тебя тихая, Льюис. – Мистер Эллис положил потную ладонь на ее макушку и погладил, цокая толстым языком, будто Рути была малахольная или вроде того. Она стояла смирно, глядя на его пузо, свисающее поверх ремня на замызганные джинсы. – И кожа у нее светлее, чем у других, Льюис. Может, так оно и лучше для нее, только, думаю, зря ты ее учишь этой тарабарщине.

Папа сделал еще глоток и отдал Рути ведерко, а потом положил руку ей на спину и подтолкнул к нам с Беном, подальше от мистера Эллиса. Рути пошла к нам, расплескивая воду. Бен потянулся к ведерку, но я схватил его первым, вылил остатки воды себе на голову и тут же закашлялся, нечаянно глотнув и поперхнувшись. Рути присела и погладила мне спину – она тысячу раз видела, как это делает мама.

Где-то около полудня папа на своем синем пикапе медленно проехал по полям, собирая проголодавшихся работников на обед. На центральном поле у лагеря мама раздала всем бутерброды с вареной колбасой. Сухой хлеб всегда прилипал мне к небу. Иногда у нас были кетчуп или горчица, но обычно только хлеб и колбаса. Когда мама отвернулась, я быстро вытащил колбасу, а хлеб бросил воронам. Мама бы схватила хороший прут, если бы заметила, – она не терпела, когда выбрасывали еду, ведь только в семье было семь ртов, да еще и лагерь.

В тот день мы с Рути уселись на краю поля на наш камень. Мы любили сидеть там, пока мальчишки постарше, пользуясь минутами свободы, бегали к озеру, чтобы по-быстрому искупаться или поцеловаться с кем-нибудь из девчонок. Мэй уже занималась ужином – обычно по вечерам на костре готовили картошку с мясом, а поскольку мы кормили весь лагерь, то чистить картошку приходилось долго. Мэй вечно жаловалась и иногда даже убегала – ловила попутку до Бангора, не задумываясь ни о том, что будет волноваться папа, ни о том, что разъярится мама. Возвращалась она затемно и потихоньку подсовывала нам с Рути конфеты. Мы и не думали спрашивать, откуда у нее лакомство, – нам было все равно. Конфеты с будоражащим кисло-сладким вкусом липли к зубам. Потом мама кричала, а Мэй молча сидела и слушала. После этого она вела себя безупречно и помогала маме пару недель, и так до следующего побега. В те годы Мэй была непредсказуемой.

Никто больше так и не видел Рути в тот день, после того как я бросил хлеб воронам и поднес палец к губам.

– Рути, только маме не говори.

– Ни за что не скажу, Джо.

Она говорила тихо, и я помню выражение ее лица – молчаливая задумчивость. Странно, как ясно все помнится, когда происходит что-то плохое. Мелочи, которые в обычный день ни за что не запомнишь, навсегда врезаются в память. Я помню, что на Рути было летнее платье, которое она донашивала за девочками постарше, – истончившееся, заплатанное, свободно болтавшееся на ее хрупкой фигурке. На выцветшей синей материи пестрели красные и зеленые лоскуты, и даже кусочек коричневого вельвета от моих прошлогодних рабочих штанов – прямо у нее под мышкой. И лицо ее я помню, вылитая наша мама – удивительное сходство, его все замечали, – когда Рути отвернулась и стала смотреть на ворону, которая прилетела и схватила брошенный мной кусок хлеба.