Алёна Хопер
Потерянные дети

Иллюстрация на обложке Ана Награни

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

© Алёна Хопер, текст, 2026

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2026

Пролог

13 сентября 1997

В заднем сиденье машины была дырка, а внутри – рыжий поролон. Чтобы отвлечься от тошноты, он ковырял ее – тихонько, лишь бы батя не заметил и не дал леща. Поролон приятно крошился под пальцами и сыпался вниз.

Пока везло. Батя смотрел на дорогу, и с Игнатова места виден был только затылок засаленной кепки, а из-под нее – рыжие, как у него, мокрые от пота курчавые волосы. От того, как батины кулаки крепко сжимали руль, сосало под ложечкой, но поролон щекотался, как всамделишный песок, и остановиться было невозможно.

– Ай!

Внутри поролона оказалась острая пружина. Игнат быстро зализал царапину и притих – не дай бог, батя обернется и заметит сиденье.

Сестра сонно ткнула его локтем в бок.

– Не ори.

От духоты и ухабов Инку совсем размотало, и она куксилась еще больше обычного, но, заметив обшивку, встрепенулась и вытаращила глаза.

– Ты теперь точно-точно труп, – горячий шепот неприятно опалил ухо.

Сестра от жары была вся липкая и противная, и, когда она привалилась к его боку, пряча за собой дырку, самому стало еще жарче, но пришлось терпеть.

Игнат терпел и сестру, и жару, и ухабы, и подступающую тошноту, и бесконечную дорогу, и недоступный больше рыжий поролон, и скуку. И терпел, и терпел, и терпел, а когда терпение кончилось и прошла еще бесконечная вечность, машина наконец остановилась.

– Приехали. – Батя, слава богу, смотрел перед собой, а не на них, но костяшки у него побелели. Плохой знак. Кишки у Игната завязались в узел. – Из машины, живо.

Дверь заедало, но Игнат от страха будто стал сильнее: рванул ручку, подтолкнул плечом, и наконец створка открылась. Инка шустро выползла с его стороны, опираясь коленками на сиденье, чтобы не запачкать сандаликами обивку.

Мамка только проснулась и соображала медленно, вылезала долго, неповоротливая, вот ей и досталось по хребтине, но это было ничего, это было немножко. День как-никак особенный. Батя утром ни с того ни с сего вдруг сказал: «Поехали, покажу вам лес!» – и сердце Игната забилось гулко и радостно. В лесу он раньше не бывал.

По телику лес показывали зеленым, красивым и со зверюшками. Но приехали они к кривым березкам и мусорным кучам. Стало до жути обидно, но кукситься было нельзя, потому что мужики не плачут, это в Игната вбили крепко. Вон Инка могла ныть, она же девочка, поэтому она и тянула мамку за юбку:

– Мамуль, а это и есть лес?

Батина рука похлопала сестру по рыжей макушке:

– Это еще опушка, дуреха. Погоди, скоро увидишь лес.

– Да, доченька. – Мамка пригладила распустившиеся косички Инки.

Все-таки сестру любили больше. Игнат насупился и пнул камень в пыли.

Батя сказал, что в лесу они будут жарить шашлыки. Шашлыков Игнат ни разу не ел – только в парке нюхал, но это не считается. С тех пор как мамку выперли из садика, мяском шиковали редко, все макароны и перловка, перловка и макароны. Только жаловаться было нельзя – батя сразу давал леща, хотя сам мамку чихвостил только так. Шашлыки звучали как праздник, и в животе с голодухи заурчало.

Мамка только была странная – все гладила их по головам и плакала.

– Прости, сыночек, – шепнула украдкой, косясь на отца. Губы у нее были белые-белые. За что прости?

В лес их повел батя. Он же и показал тропку, убегающую куда-то в чащу. Сказал, косясь вбок:

– Вы идите направо, а я налево, костер пока разведу, мясо нанижу на шампуры. А вы мне хвороста соберите.

Слово «хворост» звучало странно, сказочно. Собирать хворост было веселее, чем дрова или палки, и Игнат повеселел. Даже Инка перестала ныть.

Они ушли далековато, зато собрали целую кучу этого хвороста. Инка, дура, половину уронила по дороге, но Игнат все подобрал и понес сам. Батя будет доволен. Скажет, настоящий мужик.

Только вот на месте, где батя собрался жарить шашлыки, никого не было. Ни бати, ни мяса, ни костра, ни мамки. Там, где они пошли направо, валялся окурок от батиной сигареты, примятый тяжелой подошвой. А больше ничего.

Во рту внезапно стало сухо и горько.

– Они, наверное, в машину вернулись зачем-то, – сказал он Инке. – Пойдем скорее, пока не прилетело.

Инка кивнула и бросила ненужный больше хворост в траву.

Он не знал, сколько они с Инкой брели по лесу, который становился все выше и тернистее. Как в сказке, только не в той, где зверюшки поют, а в той, где непослушных детей зажаривают в печи.

Они шли, и шли, и шли, и шли. Любой лес должен где-то кончаться, и уж куда-то да они бы должны были выйти. Но то ли Игнат повел их не в ту сторону, то ли лес оказался больше, чем могло уместиться в его голове, но сколько они ни шли, автострады все не было.

Деревья обступали со всех сторон, закрывали небо узловатыми, как стариковские пальцы, ветками, и куда ни глянь, были только корявые стволы, а между ними – тени.

Инка скулила, что папа заругает, потом плакала, что хочет к маме, потом – рыдала от страха и усталости, глухо и некрасиво, с красными пятнами на шее и щеках. А после замолчала, и это оказалось страшнее всего.

В Инкином угрюмом молчании утешения тонули, как в болоте. Да Игнат и сам перестал верить, что все утрясется. Сдался и лишь упрямо тянул сестру вперед, а та брела за ним, бездумно переставляя ноги.

Сколько так прошло – день, неделя, вечность? Сперва он пытался следить, сколько раз взошло солнце и с какой стороны, потом бросил. Они падали, спали, жевали, как козы, все, что видели и что казалось съедобным, пили сперва из ручьев, потом и из луж, снова падали, поднимались, шли и шли. Игнат тащил Инку за собой все дальше в лес. Все одно делать нечего – только идти хоть куда-то.

Сначала пропал голод, потом и страх. Идти стало легко-легко, будто ноги не касались земли. И когда не осталось ни времени, ни чувств, лес вдруг расступился.

Под ногами захлюпала вода, меж деревьев заклубился туман, а впереди показалась маленькая покосившаяся избушка на высоких, почерневших от влаги подпорках.

На пороге ждал высокий старик в черном пижонском костюме и темных солнечных очках. Настолько дико он смотрелся посреди этой чащи, что даже не казался настоящим – будто только чудился.

Старик хмыкнул и спустился по лестнице, постукивая по ступеням блестящей черной тростью. Лаковые туфли ступили прямо в мокрую от росы траву.

Обратись старик к ним ласково, Игнат и Инка сообразили бы, что дело нечисто: ласковым взрослым они не верили. Замахнись или сделай резкое движение – убежали бы в лес, как вспугнутые зайцы. Но незнакомец только буднично спросил:

– Жрать будете?

И Игнат и Инка послушно пошли за ним.

И вот чудеса: избушка была так высоко над землей, но стоило им сделать шаг – как они очутились прямо на ее пороге, а деревянная дверь за ними захлопнулась громко, как железная, навсегда отрезая их от мира, из которого они пришли.

Всю дорогу домой женщина давила, душила, хоронила в себе плач. Муж в этот раз молчал, но молчание было опасное, ощутимое, как грозовая туча – набухла, черная, вот-вот прольется, упаси боже.

Прорвало, когда они приехали к серенькой панельке и муж обернулся, чтобы присунуть машину между двумя гаражами.

– Вот ведь черт! Все сиденье, мать его, все сиденье!.. Вот же ублюдок! Знал бы, сам убил бы суку!

И слова лились, лились, лились, как из тучи, и гремели над головой, и можно было только закрыть глаза и просить: Господи, помилуй, Господи, убереги.

Она потом распустила ненужные им больше свитера и носки, связала разноцветную накидку на сиденье. Яркая пряжа спрятала под собой безобразную дыру.

И каждый раз, когда она садилась в машину и видела накидку, грудь сжималась от боли, но и странно спокойно становилось оттого, что дыра остается там.

Как память, как след от ее старшеньких, как грех на душе.

Прости, Господи, прости грешную.