ЭПИЗОД 1. Подготовка

Параграф 1. Глеб

Глеб насупил густые брови и подошёл к очередной металлической дюне. Холмы списанной техники напоминали кладбище железных динозавров. Парень, перепачкавшись в смазке, копался в груде искорёженных «курьеров» — автономных доставщиков 30-х годов.

Мышцы на его предплечьях напрягались, вены отчётливо проступали сквозь кожу, когда он отжимал заклинившую титановую заслонку.

В его правой руке тускло мерцала увесистая ребристая рукоять с медной индукционной катушкой на конце и крошечным аналоговым циферблатом. Глеб собрал этот спектр-детектор сам: современные умные сканеры брезгливо игнорировали старьё, а этот более примитивный прибор реагировал на остаточную ёмкость устаревших конденсаторов. Стрелка детектора дёрнулась и безжизненно упала на ноль.

— Блин, опять не то, — сквозь зубы выдохнул парень, сдерживая желание швырнуть прибор в кучу металлолома.

«Неужели придётся возвращаться к ребятам ни с чем?» — Глеб глянул на часы, и его чёрные брови насупились сильнее, но он упрямо шагнул к следующему завалу.

Пора было возвращаться, иначе отец снова примется орать, что Глеб «занимается ерундистикой». И самое паршивое, что всё это без толку! А если он ещё и проект сольёт… это будет полный аут.

Парень вкалывал уже четвёртый час. Пальцы саднили от порезов, спина задеревенела, но сдаваться было не в его правилах. Он поднапрягся и с яростным скрежетом откинул в сторону тяжёлый блок питания.

— Ненавижу эту глухую полимерную фигню! — вслух рявкнул он, отбрасывая кусок современного композита. — Опять пустышка…

Две заваленные контрольные по матану превратили его из «бюджетника» в главного кандидата на перевод. Кураторша не просто угрожала лишить стипендии — она пообещала перевести его на контракт. Глеб кожей чувствовал, как захлопывается ловушка: отец не заплатит за обучение ни копейки, он скорее купит новый станок в мастерскую, чем даст сыну шанс «прохлаждаться» в колледже.

Глеб тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и сосредоточился на поиске. Ему была нужна конкретная вещь: высокочастотный фильтр серии «Орион» 2028 года выпуска. Это была лимитированная партия, где в качестве основы использовали чистейший монокристаллический кремний. Безупречная атомная решётка. Сейчас таких уже не делают — индустрия ради удешевления перешла на штампованные сплавы, которые безнадёжно «грязнили» сигнал.

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая свалку в багрово-ржавые тона. Детектор в руке по-прежнему хранил издевательское молчание.

Глеб подошёл к неприметному остову — наполовину вмятому в землю корпусу старого метеорологического зонда. По привычке обтёр рукавом помутневшую линзу сенсора, нашёл технический паз и вставил туда щуп детектора.

Тишину нарушил резкий, высокий писк. Стрелка на циферблате метнулась вправо и замерла в красной зоне.

Есть.

Глеб выдохнул.

Его руки, до этого напряжённые и грубые, вдруг стали действовать с поразительной, почти хирургической точностью. Он подцепил мультитулом защитную крышку, перекусил страховочные тросики и бережно извлёк на свет небольшой, матово поблёскивающий прямоугольник.

Тот самый узел. Нейроморфный чип первой серии в спайке с кремниевым фильтром. Пусть у него была смешная по меркам 48-го года вычислительная мощность, зато он обладал недосягаемой «пластичностью» — способностью физически перестраивать свою архитектуру. Современная техника эту уникальную гибкость давно утратила.

Глеб сжал деталь в мозолистой ладони, чувствуя приятную тяжесть честного металла.

«Взрослые выбросили это, потому что оно не поддерживает их новые стандартизированные протоколы связи, — усмехнулся он своим мыслям. — Глупцы!»

Глеб прямо-таки видел, как после тотального апгрейда нейроморфный чип станет «мозгом» системы, способным на лету корректировать частоту импульсов. В идеале — он должен был превратить хаотичную энергию в управляемый вектор тяги.

Что на этот счёт выдадут остальные? Согласится ли с ним Вадим? Поддержит ли его Лиза

Параграф 2. Лиза

Лиза работала молча. В подвальном ярусе политехнического колледжа, где стоял аддитивный молекулярный ассемблер, всегда было прохладно, но она этого не замечала. Её высокая, долговязая фигура встраивалась в интерьер: такая же функциональная, как и сами станки. Девушка наклонилась к монитору, и в синеватом свете отражались её глаза — огромные, тёмные, глубокие, как ночное небо над космодромом.

В лаборатории царил тот тип тишины, который она любила больше всего — густой, технический, прерываемый лишь мерным гулом вентиляции. Её всегда бесило, когда сестра дома включала музыку на полную громкость, утверждая, что ритм помогает думать. Раздражало даже то, как мама едва слышно мурлыкала под нос, помешивая утреннюю кашу. Для Лизы любой чужой звук был взломом её личного пространства. Но она никогда не просила их быть тише. Сдержанность — лучшая броня. Сестра звала её «ледышкой», мама — «сугробиком». В тишине Лиза наконец-то не была «холодной», она была — точной.

Её длинные, сильные пальцы в тонких нитриловых перчатках уверенно вводили новые команды. Она не взламывала систему грубо; она её «оптимизировала». Вместо того чтобы запрашивать дорогую готовую нить из нанотрубок, Лиза заставила ассемблер синтезировать структуру прямо в камере, используя обычный переработанный графит и дешёвый ПЭТ-пластик. Молекулярная магия в чистом виде: превращать мусор в высокопрочные волокна по протоколу «М-6» — так она в шутку называла свою личную прошивку.

Лиза слышала, как тонко, на пределе восприятия, меняется тональность лазера, когда он проходит сложный контур. Это был её личный аккомпанемент. Если принтер «поёт» чисто, значит, структура идеальна. Ошибка в один микрон — и музыка сорвётся, превращаясь в фальшивый скрежет.

Сорвётся, как её неудачный забег на общегородских соревнованиях, когда она подвернула лодыжку. Смысла бежать дальше не было. Но она всё равно бежала через раскалённую, ослепляющую боль. Страх подвести других был сильнее боли. Она всё равно не заняла призового место. И к тому же приняла вывих за простое растяжение.

Тогда она поставила всё на свою вторую страсть — сопромат и физику. Лиза вгрызалась в учебники с тем же неистовым упорством, с каким раньше штурмовала финишную прямую, лишь бы выбить себе бюджетное место в политехе.

Разочарованию родителей не было предела.

— А как же физкультурный техникум? — причитала мама, глядя, как дочь вместо тренировок чертит эпюры напряжений.

Отец лишь коротко хмыкал в сторону.

— Оставь её, — бросал он матери, даже не глядя на Лизу. — После первого курса сама взвоет и переведётся на физкультурный. Шевелить ногами и мозгами не одно и то же.

Лиза вынырнула из воспоминаний и увидела, что на основном мониторе висит график учебных моделей — безликие подставки. Скучная, монотонная работа для «хорошей девочки». Лиза взглянула на очередь печати.

«Дело не ждёт. Время — тем более».

Одним коротким движением она свернула учебный план и вывела на печать свой файл. Экран залил свет фрактальной структуры. Это была не просто деталь — это была застывшая математика, сложная, как нейронная сеть. Таких нужно десять. А потом ещё десять зеркальных.

Она перевела дух и привычным движением покрутила на запястье браслет из тонких жил кабеля. Собственная глупая поделка, рассчитанная по формулам упругости, напоминала: металл, в отличие от человеческих связок, не предаёт. Если всё рассчитать правильно, он выдержит.

Лиза зевнула, и этот звук показался ей оглушительным в пустой лаборатории. Она посмотрела на часы: 21:45. Скоро корпус закроют на электронный замок.

«Ещё одну. Только ещё одну, и я уйду», — пообещала она себе, хотя знала, что врёт…

Она осторожно извлекла из камеры нечто, похожее на полупрозрачный сотовый кокон. Деталь ещё сохраняла остаточное тепло лазера. Лиза поднесла кокон к свету. Фрактал дробился, преломляя свет лампы под потолком, и на мгновение девушке показалось, что в её руках бьётся живое, геометрически правильное сердце.

«Думаю, Майе понравится».