Глава 1. Смех, застывший на устах

Запах в секционном зале номер четыре никогда не был просто запахом. Он был густым, многослойным, почти осязаемым. В нём сплетались едкая химия формальдегида, тяжёлый дух старой крови, простоявшей в холодильных камерах, и что-то ещё — тошнотворно-сладковатое, присущее только развороченной человеческой плоти, которая ещё вчера была живым, дышащим миром, а сегодня превратилась в безмолвный биологический материал. Андрей Ильич Русаков давно свыкся с этим букетом. Более того, он находил в нём успокоение. Здесь, в стерильной прохладе подвального этажа городской клинической больницы номер семь, царила идеальная, кристальная тишина. Её нарушали лишь два звука: мерное гудение вентиляции и его собственное дыхание, приглушённое трёхслойной маской.

За окном ночь сгущалась в тяжёлое, свинцовое марево. Редкие фонари во дворе больницы не столько разгоняли тьму, сколько подчёркивали её беспросветность, рисуя на мокром асфальте размытые жёлтые кляксы. Сейчас, в начале третьего, весь мир, казалось, вымер. Только здесь, под землёй, в царстве кафеля и нержавеющей стали, кипела работа для одного-единственного человека.

Русаков работал патологоанатомом почти двадцать лет. За это время через его секционный стол прошли тысячи тел. Он видел всё: банальные инфаркты, превращающие сердечную мышцу в дряблый мешок; пышущие метастазами внутренности, похожие на побелевшие гроздья дикого винограда; размозжённые черепа, содержимое которых напоминало остывшую кашу. Он стал циником и материалистом до мозга костей. Мистика умерла для него ровно в тот день, когда он, будучи интерном, неправильно зафиксировал брюшную стенку и, подрезав апоневроз, случайно выпустил газы из раздутого кишечника, и труп издал протяжный, полный укора стон. Тогда он чуть не поседел от ужаса, решив, что покойник ожил. Сейчас это воспоминание вызывало лишь лёгкую усмешку. Никаких призраков, говорил он себе. Только биохимия, анатомия и причинно-следственные связи.

Сегодня именно эти связи нарушились.

Сегодня в его распоряжении было тело, которое не вписывалось в привычную картину мира.

Покойная поступила сутки назад. Мария Сергеевна Некрасова, тридцати двух лет. Согласно сопроводительным документам из отделения интенсивной терапии, смерть наступила вследствие острой сердечно-лёгочной недостаточности. Что её вызвало, врачи понять не успели. Пациентка поступила на «скорой» в состоянии сильнейшего нервного перевозбуждения, сменявшегося приступами судорожного веселья. У неё заподозрили острую фазу шизофрении или какую-то редкую нейроинфекцию. Через час она умерла на руках у реаниматологов. Умерла, захлёбываясь хохотом.

Русаков читал историю болезни дважды. Молодая женщина, успешный архитектор. Никаких психических отклонений в анамнезе, никаких наркотиков. Спокойная, рассудительная, спортивная. За день до смерти жаловалась на странную эйфорию и покалывание в кончиках пальцев, потом начала улыбаться без причины. Ночью смех перешёл в истерику. Муж, перепуганный её состоянием — она то хохотала, сгибаясь пополам, то начинала рыдать от ужаса, умоляя остановить это, — вызвал неотложку. В машине женщина выгнулась дугой, и её лицо застыло в такой широкой, гротескной улыбке, что фельдшер, видавший всякое, непроизвольно отшатнулся. Вены на шее вздулись, язык запал, зрачки сузились в точки. Агония была короткой, но чудовищной. Умерла она с выражением чистого, незамутнённого восторга на лице.

Именно это выражение и не давало Русакову покоя.

Он стоял у секционного стола, рассеянно поглаживая пальцами в латексных перчатках рукоять большого секционного ножа. Тело уже было подготовлено: обмыто, уложено на холодную нержавеющую сталь, под спину подведён деревянный подголовник-брусок. Свет ярких бестеневых ламп заливал кожу мертвеца, придавая ей оттенок старой слоновой кости. Но дело было в лице. Мышцы, отвечающие за смех, — скуловые, мышца гордецов, круговая мышца рта — находились в состоянии трупного окоченения. Однако это было не просто окоченение.

Обычно Rigor mortis («трупное окоченение», — машинально перевёл он про себя, тут же одёрнув себя за эту привычку к латыни) достигает пика к суткам, фиксируя то выражение, что было в момент расслабления мышц. Если человек умер спокойно, лицо разглаживается. Если в муках — застывает маска боли. У Некрасовой было иначе. Казалось, в момент смерти некто невидимый запустил пальцы под кожу её щёк и насильно растянул их в стороны.

Углы губ были вздёрнуты так высоко, что образовывались глубокие, почти клоунские складки у крыльев носа. Глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок с выражением щенячьего обожания. Это был смех, лишённый тепла. Смех как таковой, в своей биологической, звериной сути, обнажённый и пугающий.

Русаков потёр переносицу тыльной стороной запястья, чтобы не коснуться лица перчаткой. На душе было неспокойно. Он списал это на позднее время и накопившуюся усталость. Он включил диктофон, прикреплённый к лацкану халата, и приступил к работе. Голос его звучал сухо и буднично.

— ...Наружный осмотр. Тело женщины, нормостенического телосложения. Рост сто шестьдесят восемь сантиметров, вес приблизительно пятьдесят пять — шестьдесят килограммов. Кожные покровы чистые, бледные. Трупные пятна в стадии гипостаза, расположены на задней и боковых поверхностях туловища. При надавливании бледнеют медленно. Окоченение генерализованное, резко выражено во всех группах мышц, кроме... — он запнулся, осторожно сжал холодное предплечье покойной, затем бедро. Мышцы были твёрдыми как дерево. — Кроме мимической мускулатуры. Отмечается несвойственная данному сроку пластичность скуловых мышц и круговой мышцы глаза.

Он наклонился ближе, почти касаясь маской бледного лба трупа. Пальцами, лёгкими, как у пианиста, он ощупал щёки Некрасовой. Ткани были податливы. Он без труда сдвинул уголок её губ вниз, и лицо на мгновение приняло нормальное, скорбное выражение. Он убрал пальцы. Медленно, словно под действием скрытых пружин, уголки рта поползли вверх, и на лице снова расцвела эта жуткая, восторженная улыбка.

Русаков отдёрнул руку.

— Крепитация в подкожной клетчатке лица не определяется, — произнёс он в диктофон, но голос его прозвучал глуше, тише. — Странный мышечный тонус. Рекомендуется гистология.

Он взял нож. По привычке, он всегда делал основной разрез по методу Летюлля — от подбородка до лобка, обходя пупок слева. Но сегодня, глядя на это смеющееся лицо, он медлил. Что-то в глубине его профессионального сознания, в той области, где опыт сливается с интуицией, сигнализировало об опасности. Андрей Ильич был старым хирургом-неудачником, который когда-то променял живых пациентов на мёртвых именно потому, что не переносил сюрпризов. Мёртвые не сюрпризничают. Но эта женщина, казалось, бросила вызов этому правилу.

«Чушь, — резко осадил он себя. — Ты устал. Просто вскрой её и забирай образцы. Не выдумывай».

Русаков глубоко вздохнул, задерживая дыхание на пару секунд, и кончиком острия сделал первый надрез под подбородком. Кожа разошлась легко, обнажая желтоватый подкожно-жировой слой. Кровь не текла. Русаков работал быстро, но аккуратно. Одно движение до лобковой кости. Затем он отсёк кожно-мышечный лоскут от рёбер, обнажая бледно-розовую дугу грудной клетки.

В этот момент тишину зала прорезал мелодичный перезвон. Русаков вздрогнул, чуть не выпустив нож. Это был его мобильный телефон, оставленный на столике с инструментами. В такой час звонить могло только одно — реанимация, где кому-то стало плохо, и теперь лечащему врачу срочно потребовалась консультация патолога по телефону. Или, что хуже, смерть на операционном столе, требующая немедленного вскрытия для судебно-медицинской экспертизы.

Он выругался сквозь зубы, швырнул нож в лоток и, стаскивая перчатки, подошёл к столу. На экране высветилось: «Игнат. Коллега».

Игнат Семёнович Воронов был его старинным приятелем, судмедэкспертом из областного бюро. Человеком, лишённым всякого чувства субординации и режима дня.

— Слушай, Игнат, если ты опять хочешь обсудить рыбалку...

— Ты ещё на работе? — голос в трубке звучал странно, без привычной хрипловатой насмешки. Воронов был серьёзен, что с ним случалось крайне редко.

— Где мне ещё быть в три часа ночи, — буркнул Русаков, косясь на тело на столе. При резком освещении разрез на груди казался чёрной расщелиной.

— Ты один?

— Абсолютно. Компанию мне составляет только молодая дама с весьма своеобразным чувством юмора, — Русаков позволил себе мрачную профессиональную шутку. — Лежит тут, улыбается во весь рот.

В трубке повисло молчание. Слышно было только дыхание Воронова.

— У неё смех застыл на лице? — спросил он наконец.

Рука Руcакова, державшая телефон, напряглась.

— С чего ты взял?

— Ответь. Да или нет.

— Да. Судорожное сокращение мимических мышц. В анамнезе — немотивированная эйфория перед смертью. А в чём, собственно, дело? Ты мне звонишь ночью, чтобы поиграть в загадки? Откуда ты знаешь про неё?

— Андрей, я не знаю про неё, — голос Воронова стал ниже, почти шёпотом. — Я знаю про свою. У меня в холодильнике третий такой случай за неделю. И я только что закончил вскрытие последнего. И я нашёл кое-что.

Русаков молчал, ожидая продолжения. Он чувствовал, как привычный, удобный мир рациональной науки начинает трещать по швам.

— Ты знаешь, что я не склонен к мистике, — продолжал Воронов. — Но это... это физически невозможно. У всех троих — одинаковая картина. Смех перед смертью. Асфиксия на фоне гипервозбуждения. И причина смерти не в отёке лёгких, как я думал сначала, и не в сердце.

— А в чём?

— В новом органе, — отрезал Воронов. — Или том, что я могу назвать только так. Я звоню предупредить. Будь осторожен. Если увидишь то же самое, не трогай это голыми руками.

— Какой, к чёрту, орган? Игнат, ты пьян? Или нанюхался формалина? У человека не может взяться новый орган просто так! Это оксиморон. Что это — опухоль? Киста? Тератома?

— Это похоже на железу, — Воронов говорил так, будто сам не верит своим словам. — Маленькая, плотная, глубоко в тканях шеи, за пищеводом. Вплотную прилегает к каротидному тельцу, но это не оно. Это совершенно иная структура. Губчатого строения, зеленоватая. И она была активна на момент смерти. Я вскрыл одного парня, двадцатипятилетнего качка. Умер в спортзале. Смеялся так, что порвал себе губы. Так вот, когда я дотронулся до этой штуковины, на моих глазах она... ну, спазмировалась. Выдавила из себя каплю секрета.

Русаков слушал, и холодок, зародившийся где-то у основания черепа, медленно полз вниз по позвоночнику. Секрет? Железа? Он бросил взгляд на Марию Некрасову. Она лежала, распятая на стальном столе, с разверстой грудью, и продолжала улыбаться в потолок, будто слушала этот разговор и находила его невероятно забавным.

Взгляд Андрея Ильича упал на шею трупа. Гортань, щитовидный хрящ... Он ещё не добрался до органокомплекса шеи.

— Я должен закончить вскрытие, — произнёс он глухо. — Завтра встретимся и обсудим. Привезёшь свои препараты.

— Андрей, не дури, — в голосе Воронова зазвенела сталь. — Ты меня знаешь. Я бы не стал звонить из-за безобидной опухоли. Тут что-то нечисто. Я уже навёл справки. Случаи учащаются. Вспышки в разных районах города. Санитары с младшим медперсоналом уже между собой называют это «маской веселья». Ты тот ещё скептик, но ты мой друг. Если решишься лезть дальше, хотя бы надень двойные перчатки и очки. И маску не снимай. Ни в коем случае не снимай маску.

— Ты думаешь, это заразно? — Русаков снова посмотрел на беззащитное тело.

— Я ничего не думаю. Я анализирую. Все трое заболели без видимых причин, в разное время, в разных местах. Но патогенез идентичен. Что-то заставляет организм вырабатывать этот орган, а уже тот убивает их смехом. Пока я не могу сказать, в чём вектор передачи. Просто... будь внимателен. И кстати... — Воронов помедлил. — Перед тем как заметить эту штуку, я тоже чувствовал лёгкое головокружение и беспричинное желание улыбнуться.

В трубке раздались короткие гудки.

Русаков медленно опустил телефон на стол. Тишина в зале теперь не казалась умиротворяющей. Она была настороженной, звенящей. Он услышал, как в вентиляции что-то щёлкнуло, и вздрогнул. Взяв себя в руки, он натянул свежие перчатки, на этот раз действительно двойные, и плотнее прижал маску к лицу. Очки он носил всегда, но сейчас проверил, насколько плотно сидит оправа.

«Не трогай это голыми руками».

Он вернулся к телу. Стандартная процедура предписывала извлечение органокомплекса по методу Шора — единым блоком от языка до прямой кишки. Но сейчас стандарты рушились. Он решил начать с изолированного исследования шеи.

Скальпель в его руке дрогнул лишь на секунду. Русаков сделал поперечный надрез по верхнему краю грудины и вертикальные по бокам шеи, отсекая лоскуты кожи. Затем, действуя препаровальными ножницами, он обнажил кивательные и грудино-подъязычные мышцы, раздвинул их в стороны.

Вот она, щитовидная железа. Обычная, дольчатая. Перешеек. Трахея. Сосудисто-нервный пучок справа. Он препарировал глубже, за пищевод. Сердце его колотилось где-то в горле.

Сначала он ничего не заметил. Слой рыхлой клетчатки. Но пальцы, ощупывающие ткани, вдруг наткнулись на нечто инородное. Это было похоже на узелок. Плотный, скользкий, размером с мелкую фасолину.

Работая только кончиками ножниц и пинцетом, он медленно и методично высвободил образование из окружающих тканей. Оно лежало кзади от правой доли щитовидной железы, притаившись в глубоком мышечном ложе, словно уродливый паразит. И оно было зелёным.

Русаков замер.

Цвет был не похож на желчь, не похож на гной. Скорее, на цвет хлорофилла, на молодую, ядовитую весеннюю зелень. Он осторожно отделил образование, перерезав питающие микрососуды. Оно тут же оказалось в чашке Петри, которую он предусмотрительно поставил рядом.

Он поднёс чашку под яркий свет лампы.

Это действительно была железа, или, по крайней мере, железистоподобное новообразование с чёткой капсулой. От неё отходил короткий, слепо заканчивающийся проток. Поверхность была дольчатой, но сами дольки были мельче и многочисленнее, чем у обычных желёз. Создавалось впечатление какой-то сложной, губчатой архитектуры. И самое главное — она была влажной. На внутренней стенке капсулы, куда он перерезал проток, блестела микроскопическая капля прозрачной жидкости.

«Выдавила из себя каплю секрета», — вспомнил он слова Воронова.

Рука с пинцетом зависла в воздухе. В голове проносились десятки гистологических предположений. Эктопия слюнной железы? Хемодектома? Аберрантный зоб? Но оттенок! Откуда такой зелёный цвет? Медь? Вероятно, высокое содержание меди в секрете? Или что-то иное?

Он аккуратно поместил чашку Петри на столик, накрыв её сверху другой, чтобы ограничить доступ воздуха, хотя вряд ли это имело значение для уже умершего органа.

Он пытался успокоиться. В конце концов, это просто материал для исследования. Уникальный, невиданный, но материал. Завтра он зальёт его в парафин, сделает срезы на микротоме, окрасит гематоксилин-эозином, и тайна раскроется. Опухоль. Это просто опухоль.

Но тут он взглянул на лицо покойной. Ему показалось, или выражение беззвучного смеха стало шире? Он готов был поклясться, что уголки губ приподнялись ещё на миллиметр, обнажив белые влажные зубы. Может быть, окоченение мышц нарастает? Или это игра света?

А потом он услышал звук.

Тихий, влажный хлопок. Как будто лопнул крошечный пузырёк воздуха.

Звук шёл из чашки Петри.

Русаков резко развернулся.

Капля секрета на срезе протока больше не была микроскопической. Железистая ткань в чашке сокращалась, словно выброшенная на берег медуза, и из повреждённого протока вытекала зеленоватая, слегка вязкая жидкость. Она скапливалась на дне чашки, источая едва заметный запах. Не химический, нет. Сладковато-пряный, удушливый аромат, похожий на запах раздавленных лесных клопов или каких-то экзотических цветов.

И почти мгновенно Русаков почувствовал это.

Лёгкое, едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. Точно такое же, как было описано в карте Марии Некрасовой. И, что было самым страшным, — внезапный, ничем не обоснованный прилив тепла в груди, волна беспричинной радости, подкатившая к горлу. Ему вдруг стало легко. Чудовищно, кощунственно легко. Захотелось улыбнуться. Мышцы щёк сами собой начали сокращаться, и он физически ощутил, как его собственные скулы ползут вверх.

Ужас, пронзивший его мозг, был сильнее накатывающего химического счастья. Усилием воли, таким колоссальным, что перед глазами вспыхнули багровые круги, он подавил рвущийся из горла смешок. Он понял, почти с хрустом опуская уголки рта вниз, что аэрозоль! Жидкость испаряется, и летучие фракции уже в воздухе.

— Чёрт! — заорал он, срывая с себя старую маску и на ощупь хватая с полки противогаз, который по старой, ещё армейской привычке всегда держал заряженным на случай работы с особо разлагающимися телами.

Резина обожгла лицо. Он судорожно затянул ремни, вдохнул очищенный воздух. Стекло противогаза запотело. Трясущимися руками он нашарил на поясе пластиковый зажим и, действуя одним герметичным пакетом, как сачком, накрыл чашку Петри. Затем, перевернув её, он услышал, как жидкое содержимое размазалось по стеклу. Он замотал всё это в несколько слоёв плёнки и только после этого решился стянуть противогаз.

Вентиляция гудела. Запах выветривался, но на языке оставалось мерзкое сладковатое послевкусие.

Он стоял, опираясь дрожащими руками на холодный край раковины, и смотрел на своё отражение в хромированном смесителе. Лицо было серым, под глазами пролегли тени, но на губах всё ещё блуждали остаточные тени той улыбки, которую он почти не смог контролировать.

«Поздравляю, Андрей Ильич, — пронеслась в голове истерическая мысль. — Ты только что заразился неизвестной болезнью, вызывающей весёлый летальный исход».