На дорожку

Мы присели на дорожку. В этой уютной однокомнатной квартире в престижном районе города Баку, на проспекте Нариманова, мне был знаком каждый уголок, каждая трещинка на потолке. Это жилье дедушка получил от завода по честному советскому ордеру. В те времена государство давало жилье не в долг, а навсегда, окружая человека заботой, о которой сегодня остается только вспоминать. Им было чуть за пятьдесят, когда они съехали от дочери с зятем, чтобы начать свою «новую жизнь» — сколько таких жизней бабушке пришлось пережить на самом деле, я поняла лишь много позже. Тогда это казалось верхом бытового счастья: свой туалет, своя кухня и застекленный балкон. Мы с братом оставались у них на выходных и вечно воевали за право спать там, на старой тахте, укрытой пышной периной. На балконе можно было ночевать до самых холодов. Дом сдавали с огрехами, воду давали по часам, поэтому ванна в квартире всегда стояла наполненной до краев — как негласный символ вечного дефицита.

В детстве квартира казалась мне бескрайним дворцом, но с годами она «сжималась», обрастая вещами. Сорок пять квадратных метров были до отказа заполнены атрибутами былого благополучия: громоздкий шкаф, сервант с парадной посудой, стол-книжка и три ковра на стенах. Один из них, пушистый и алый, бабушка торжественно обещала мне в наследство, не подозревая, что к моменту вступления в права он станет лишь пыльным эхом прошлого.

У окна стояла огромная кровать на деревенский манер, застеленная пятью матрасами — на случай внезапных гостей, которых в этом доме всегда было в избытке. Подушки, сложенные аккуратной горкой, покоились под невесомой тюлевой накидкой.

В мои двадцать с хвостиком мир уже пах духами «Climat», «Opium», «Fidji», «Anais-Anais» и манил кадрами из американских фильмов. Мне отчаянно хотелось новизны: сорвать пожелтевшие чешские обои и наконец выкинуть старую тахту с балкона. Я присела в кресло у трюмо — настоящего алтаря уходящей эпохи. Взгляд блуждал по зеркалу, цепляясь за фарфоровых стражей: Рыбака, Клоуна и пухлого Бегемотика. Рядом теснились флаконы: «Красный мак» с шелковой кисточкой, «Тайна рижанки», «Тет-а-тет», «Сигнатюр». В центре, как главный экспонат, возвышался дедушкин одеколон — массивный сирийский хрустальный флакон, похожий на праздничный графин. Дедушка пользовался им редко, только по самым торжественным случаям, предпочитая в будни простой и резкий «Шипр».

Дедушка ушел на завод рано утром, мы попрощались впопыхах. Теперь я ждала подругу, которая должна была отвезти меня в аэропорт со своим бойфрендом. Это был мой первый приезд домой после года разлуки. За этот год мир изменился до неузнаваемости. Развал Союза, инфляция, Кавказ, превративший нас в вынужденных переселенцев Семья, когда-то шумевшая в этих стенах, рассыпалась. Внук уехал искать лучшей доли, мама с папой получили рабочий контракт в другой стране. Я к этому времени поступила в университет в Астрахани и возвращалась к учебе.

Старики остались одни. Мы все обещали: «Вот устроимся и сразу вас заберем». А пока за окном деньги превращались в фантики, бабушка, как и миллионы других, спасалась от тревожных новостей сериалом «Санта-Барбара» — единственным ярким пятном на фоне пустеющих полок.

Конец ознакомительного фрагмента.