Посвящение

Светлой памяти моих родных — дедушки Ильи и бабушки Евдокии, посвящается

Глава 1. Колхозная весна

Весна в тот год пришла рано, земля просила рук, но никто не спешил на пашню, хотя с крыш уже вовсю капала звонкая капель. Новое слово — «коллективизация» — не давало покоя людям. Что это, с чем его едят, кто будет работать, а кто плоды пожинать — на селе друг друга ох как хорошо знали. И тот факт, что вся голытьба — те, кто не любил работать, а любил выпить, — первой записалась в колхоз, о многом говорил остальным. Записались такие лодыри, как Филька-пьяница да братья Косовы, у которых избы без присмотра разваливались, но теперь они ходили гоголями, словно уже завладели землёю. Мужики покрепче, посолиднее, привыкшие пахать до кровавого пота, не спешили отдавать в «общество» своим горбом нажитое добро.

Бабы у колодца, мужики у кузни только и судачили: кто записался, а кто нет. Ведра гремели сердито, будто и они не хотели мириться с новыми порядками. Страшное слово «раскулачивание» висело в воздухе. Пахать никто не торопился, и лишь бабы в огородах, предчувствуя горькую пору, когда кормиться придётся одной «огородиной», начали свою бабью заботу раньше времени.

Авдотья неспешно вышла в огород, убрала с тропинки невесть откуда взявшуюся ветку яблони, наклонилась и, взяв горсть земли в заскорузлую, мозолистую руку, сжала её в комок. Земля была хотя и холодной, но уже живой, пахла прелью и неохотно распалась в руке. Самая пора для зерновых пришла — пахать да сеять. Она вздохнула: пахать ли им нынче… сеять ли? Женщина повернулась к сараюшке, открыла дверь, взяла лопату и направилась к навозной куче. Надо землю под капустную рассаду готовить. Обычно это занимало немного времени, но сейчас она перекапывала особенно тщательно, стараясь довести землю до совершенства. Солнце припекало спину, и от земли, перемешанной с навозом, шел густой, терпкий дух, знакомый с детства — дух жизни.

Из дома вышел её муж Илья — невысокий, лет пятидесяти, с широкими усами на уже стариковском лице и добрыми, спокойными глазами. Он молча отобрал у жены лопату и, буркнув: «Сам сделаю, иди Митюшу покорми», принялся за дело основательно, умело, как всегда. Лопата в его руках словно сама собой взлетала и ровными пластами укладывала чернозем. Авдотья, отдав лопату, вытерла лоб концом фартука и, тяжело ступая, ушла в дом. Вскоре вернулась с мальчиком лет двух-трёх на руках и опустилась на лавку.

Малыш тут же сполз с колен матери и принялся возиться с деревянной лошадкой. Лошадка была самодельная, грубо выструганная, но Митюшка самозабвенно играл с ней. Посидев немного, женщина тихо окликнула мужа.

— Илья, что теперь будет? Как жить, как детей растить? Неужто силой в колхоз загонят? Ведь всё до нитки отобрать могут. Бабы утром у колодца говорили: семью Танчевых в Тросне раскулачили. Маслобойку отобрали и скотину увели, мол, кулаки они. А у них эта маслобойка — одна на четверых братьев была. И спину они на земле сами гнули, без батраков. У каждого детишек — орава, чем теперь кормиться будут? Пришли, все сундуки распотрошили, всё до последней тряпки вынесли и утварь домашнюю всю забрали. Мария, жена Андрея, не выдержала, выбежала на двор и крикнула сквозь слезы: "Да что ж вы делаете?! Куда ж мы теперь с детьми-то? Что же мне, их теперь на водопой водить, как скотину?!" Швырнули ей всё-таки старое ведро под ноги, смилостивились.

Илья молчал, только сильнее сжимал черенок лопаты да угрюмо хмурил седые брови. На лбу его выступила испарина, хотя работал он споро, но без напряжения.

— Мне сказать тебе надо, — вновь заговорила Авдотья, не дождавшись ответа. — Я опять тяжелая. По осени, если Бог даст, девка будет.

Слова её упали в тишину двора, как камни в глубокий колодец. Илья выпрямился, с силой вогнал лопату в землю и, постояв немного, подошёл к лавке. Тяжело опустившись рядом с женой, положил широкую ладонь ей на колено и, помолчав, произнёс:

— Бог милостив, как-нибудь проживём и детей подымем. Я что-нибудь придумаю, лишь бы живой родился. Он перевел взгляд на Митю, который возил лошадку по пыльной траве. Скольких мы за это время схоронили — только первенец Тимофей да последний Митька и выжили. А теперь ещё одного Бог посылает.

Он помолчал и с улыбкой посмотрел на жену:

— Ну, мать, мы и дали…

— Да, дали, — встрепенулась Авдотья. Она провела рукой по своему немного округлившемуся животу, будто защищая его. — Мне уже сорок четыре, а ты вообще шестой десяток разменял. Того гляди помрём — кто их растить будет? Тимофей? У него своя жизнь, вот-вот оженится. Бог даст, скоро свои детки пойдут, а тут ещё этот колхоз. Ведь загонят же, всё подчистую отберут.

— Тише ты… не здесь! — одёрнул её Илья, покосившись на соседский двор. За плетнём мелькнула тень соседки, вечно сующей нос не в свои дела. — Дома поговорим. Я тут покумекал немного. Надо… — он замолчал и, подхватив сына, ушёл в дом.

Дома он сел на лавку у окна, опустил сына на пол и потянулся за старым кисетом. Сквозь мутное стекло в комнату лился все тот же безмятежный весенний свет, так не вязавшийся с их тяжёлым разговором. Свернул самокрутку и, зажав её в жёлтых от табака пальцах, продолжил:

— Кузню у брата Петра отберут, конечно, и землицу тоже. У нас той земли — кот наплакал, но тоже заберут. И лошадь с коровёнкой. А вот тёлку надо срочно резать.

— Весной? — охнула Авдотья. — Да кто ж…

— Подожди, — осадил муж. — Скажем, заболела — поверят. Весной здоровую скотину никто не бьёт. Мясо продадим, а на вырученные деньги козу купим.

— Козу? — удивлённо переспросила жена.

— Козу! Говорят, их не забирают. Они и траву жрут любую, и места мало требуют. Да и коз почти ни у кого нет. Одну в колхозе держать не станут. А так деткам хоть молоко будет. Нечего на других надеяться. Это наша единственная надежда, пойми. Так и порешим. А ты не переживай особо. Главное — роди здорового ребёнка, а там посмотрим. Я в кузню пойду работать. Пётр-то откажется, кочевряжиться будет. А я пойду.

— Куда тебе в кузню, старый уже, — вздохнула Авдотья. — Не возьмут.

— Возьмут, конечно! Без кузнеца на селе никак. Батя покойный на Петра кузню оставил, на старшего: мол, он работник, а ты так, подмастерье. Но и я не лыком шит, с малолетства при кузне, учился, подмечал — ничего не забыл. Руки-то, вон, ещё помнят, как молот держать.

Он затушил самокрутку, аккуратно положил окурок в стоявшую на окне старую, с трещинами, глиняную миску, поднялся и вышел из дома. За дверью снова заливисто, по-весеннему, запела какая-то птаха, но Илья даже не поднял головы.

***

На дворе стоял окаянный 1932 год.