ПРОЛОГ

Автор предупреждает: все совпадения имён и событий с реальностью неслучайны, ибо реальность, как известно, бывает фантастичнее всякого вымысла.

В час заката, когда над Ленинградским шоссе загорались первые фонари, похожие на жёлтые глаза любопытных котов, в своей квартире на седьмом этаже сидела девица Ольга, по профессии – учитель математики. И надо сказать, девица была хоть куда: роста небольшого, но ладного, с глазами цвета майского мёда и губами, которые природа создала явно в припадке вдохновения, забыв об экономии материала.

– Эх, – сказала бы какая-нибудь старая ведьма, увидев такие губы, – пропадёт девка из-за них. Или, наоборот, других погубит.

Но ведьм в Химках, по счастью, не водилось. Водились только бабки на лавочках, что, согласитесь, иногда пострашнее ведьм будет.

Квартира Ольги состояла из одной комнаты, кухни, где едва помещалась сама хозяйка, и балкона, на котором сохло бельё и лежали лыжи, купленные в прошлом веке и ни разу не использованные. В общем, квартира как квартира, самая обыкновенная.

В то утро, с которого начинается наша история, Оля стояла перед зеркалом и вела с собой диалог, достойный пера древнегреческих трагиков:

– Ты – учитель! – говорила она отражению сурово.

– Учитель, – соглашалось отражение.

– Ты пример!

– Пример, – кивало отражение.

– Ты не имеешь права на слабость!

– Не имею, – вздыхало отражение, но в медовых глазах его плясали чёртики. Самые настоящие. Впрочем, у всех красивых девушек 24-х лет в глазах пляшут чёртики. Это медицинский факт.

На ней было синее платье, скроенное так строго, что сам Людовик XIV, известный любитель женской строгости, одобрительно кивнул бы из своего Версаля. Платье доходило ровно до колена – ни сантиметром выше, как того требовал устав, и ни сантиметром ниже, как того требовало чувство прекрасного. Чёрные волосы лежали на плечах аккуратным полотном, а чёлка – непременная деталь её облика – падала на лоб, придавая лицу выражение одновременно строгое и озорное.

Лифт не работал. В Химках лифты вообще отличались капризным характером – они то работали, то нет, повинуясь каким-то своим, лифтовым, законам бытия. Ольга спустилась пешком с седьмого этажа, пересчитывая ступеньки и вдыхая привычные запахи подъезда: сырость, кошки и вечность.

Двор её встретил привычным пейзажем: качели, с которых давно содрали краску, бабки на лавочке, обсуждающие мировые заговоры, и старые «Жигули», доживающие свой век с философским спокойствием стоиков.

На улице светило солнце. Оно светило совершенно одинаково и над Рублёвкой, и над Химками, не делая различий между бедными и богатыми, – и в этом была его высшая справедливость, о которой, впрочем, никто не задумывался.

Она пошла к школе короткой дорогой – через дворы, вдоль гаражей, где воробьи устраивали свои базары, и вскоре скрылась за поворотом.

И никто не знал, что через несколько часов её спокойная жизнь даст такой крен, что даже опытные химкинские бабки ахнут и перестанут обсуждать мировые заговоры, переключившись на неё.

Глава 1

В то же самое утро, в противоположном конце Москвы, на Рублёвке, просыпался человек, о котором в определённых кругах ходили слухи. Слухи, надо сказать, самые противоречивые: одни утверждали, что он бандит, другие – что бизнесмен, третьи – что и то и другое вместе, а четвёртые просто завидовали и потому молчали.

Человека этого звали Андрей, по фамилии Воронов. И фамилия эта ему удивительно шла: был он черноволос, с глазами тёмными, как ноябрьская ночь, и с той особенной хищной грацией, которая бывает у людей, прошедших огонь, воду и медные трубы московских разборок в свои небольшие 28 лет.

Проснулся Воронов в половине седьмого – привычка, выработанная годами, когда проспать означало потерять всё, включая жизнь. Лежал он на огромной кровати, глядя в потолок с деревянными балками, и думал о тщете всего сущего. Впрочем, мысли о тщете быстро проходили, стоило взглянуть на кошелёк.

– Деньги, – говаривал его друг Руслан, – это такие же бумажки, как и любые другие. Только их почему-то больше хотят.

Воронов встал, подошёл к окну. За окном был лес – настоящий, сосновый, с птицами и белками. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. И в этой тишине отчётливо слышалось только одно: скука.

– Скука, – сказал Воронов вслух, и слово это прозвучало как приговор.

Он оделся с нарочитой небрежностью – джинсы, белая футболка, пиджак. Взял ключи от машины. И тут зазвонил телефон.

Звонила директор школы, где Воронов когда-то учился. Голос у неё был такой, будто она звонит не бывшему ученику, а по меньшей мере министру просвещения.

– Андрюша, – сказала она, – выручай. Спонсорство нужно. Соревнования. Ты же наш, химкинский.

– Давно я уже не химкинский, – усмехнулся Воронов, но почему-то согласился.

Человеческая психика – тёмная материя. Может, ему захотелось вспомнить детство. Может, просто скука заела. А может, в это утро над Москвой сгустились те самые тучи, которые всегда сгущаются перед большими переменами. Кто знает?

В спортзале пахло мастикой, старыми матами и пылью – запах, знакомый каждому, кто хоть раз в жизни получал мячом по голове. Солнце било в высокие окна, и в этих лучах плясали миллионы пылинок, похожих на маленьких духов прошлого.

Воронов вошёл и сразу почувствовал себя неуютно. Стены помнили его пацаном – тощим, злым, с разбитыми костяшками. В углу, где стояла шведская стенка, он однажды сломал руку. На этом самом паркете целовал Ленку из параллельного класса, которая потом уехала в Израиль и, говорят, вышла замуж за раввина. В общем, место было пропитано историей.

Директор – Светлана Михайловна – суетилась рядом, что-то говорила про инвентарь и соревнования. Воронов кивал, не слушая. Он смотрел на солнечные пятна на полу и думал о том, что через час надо быть на стрелке с Шахом, а это, мягко говоря, неприятно.

И тут она вошла.

Солнце в этот момент вышло из-за облака – или это только показалось? – и осветило её так, будто специально высвечивало каждый миллиметр.

Маленькая. Хрупкая. В синем строгом платье, которое на ней сидело так, что хоть сейчас в Эрмитаж выставляй. Глаза – медовые, и в них – холод. Ледяной, сдерживающий, почти полярный. Губы – такие, что поэты сошли бы с ума, а прозаики бросили писать.

Воронов замер. И в это мгновение, как потом он сам себе признавался, с ним случилось то, чего он не испытывал никогда за свои двадцать шесть лет бурной жизни.

В груди что-то ёкнуло. И это «что-то» было совершенно не похоже на обычное мужское любопытство. Это походило на удар молнии. На разряд. На короткое замыкание в системе, работавшей безотказно много лет.

– Очень приятно, – сказал он, протягивая руку, и голос его прозвучал хрипло, как у подростка, впервые приглашающего девушку на танец.

Она руки не подала. Посмотрела на него, как на таракана, случайно заползшего в стерильную операционную.

– Чем конкретно я должна заняться, Светлана Михайловна? – спросила она, проигнорировав его ладонь. Голос её звенел, как хорошо настроенный камертон.

Ладонь Воронова повисла в воздухе. Он убрал её в карман. Усмехнулся. И тут чёрт, который, как известно, сидит в каждом мужчине, особенно в таком, как Воронов, дёрнул его за язык.

– Конкретно? – переспросил он, и в голосе появились те самые игривые нотки, которые обычно открывали перед ним любые двери. – Ну, можете мной заняться. Я послушный.

И сразу понял: зря. Это была не та девушка.

Глаза её сузились. Губы сжались в тонкую ниточку. Если бы взглядом можно было убивать, Воронов упал бы замертво прямо на этот пыльный паркет.

– Молодой человек, – сказала она голосом, способным заморозить водопроводные трубы во всём Химкинском районе, – я здесь работаю. А вы, я так понимаю, бывший ученик? Тогда ведите себя соответственно. Это школа, а не ночной клуб.

В спортзале повисла тишина. Директор побледнела так, что слилась с меловой стеной.

А Воронов смотрел на неё и… чувствовал странное. Никто, слышите, никто не смел с ним так разговаривать. Модели, актрисы, светские львицы – все они вились вокруг него, как мухи вокруг мёда. А эта… эта маленькая, строгая, с пухлыми губами и ледяными глазами…

– Извините, – сказал он, и впервые за много лет в голосе его прозвучало искреннее уважение. – Вы правы. Давайте по делу.

Она отвернулась и стала обсуждать с директором какие-то списки. Не смотрела на него. Совсем.

А он смотрел. Впитывал каждую деталь: как она поправляет прядь волос, падающую на лоб, как хмурит тонкие брови, как перекладывает ручку из одной руки в другую.

Она была прекрасна. Прекрасна той особенной, опасной красотой, от которой нормальные люди бегут без оглядки, а ненормальные – лезут в самое пекло.

Воронов относился ко вторым.

И в этот момент, стоя посреди пыльного спортзала, он понял: пропал. Совсем пропал. Так пропадают люди, встретившие свою судьбу на перекрёстке, когда все светофоры горят красным.

– Поплыл, – сказал он себе мысленно. – Воронов, ты поплыл. И это, кажется, не лечится.

А она, закончив разговор, вышла из спортзала, даже не взглянув в его сторону. И только на пороге, когда он уже потерял всякую надежду, вдруг остановилась на секунду. Обернулась.

На одно мгновение их взгляды встретились. И в этом мгновении промелькнуло что-то такое, отчего у Воронова перехватило дыхание.

– До свидания, молодой человек, – сказала она сухо и вышла.

Дверь за ней закрылась. Солнце спряталось за облако. В спортзале стало темно и пыльно, как и положено быть спортзалу.

А Воронов стоял посреди этого зала и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, пугающее и совершенно неконтролируемое.

– Имя, – прошептал он. – Как её имя?

– Ольга Игоревна, – ответила директор, с удивлением глядя на него. – Учитель математики. А что?

– Ничего, – сказал Воронов. – Просто запомнил.

И это была правда. Он запомнил. Навсегда.

Глава 2

Утро следующего дня началось с того, что будильник, вопреки своим дурным привычкам, не затих в три часа ночи, а, наоборот, прозвенел ровно в семь, как и положено приличному будильнику. Ольга открыла глаза и поняла: сегодня что-то будет. Сердце билось быстрее обычного, ладони слегка дрожали. Вспомнился вчерашний наглец в спортзале – его тёмные глаза, насмешливая улыбка, седина на висках (откуда у него седина? он же молодой?).

– Чёрт, – сказала она вслух. – Приснится же такое.

Но это был не сон. Это была реальность. А реальность, как известно, хуже любого сна, потому что от неё нельзя проснуться.

Она оделась строже обычного: белая блузка с высоким воротником, строгая чёрная юбка, волосы собрала в пучок, оставив только чёлку. Отражение смотрело так же строго, но в медовых глазах опять плясали те самые чёртики. Сегодня их было особенно много.

– Отставить, – приказала Ольга Игоревна чёртикам. – Рабочий день.

Чёртики подчинились, но, кажется, только для вида.

В учительской её ждал сюрприз.

На её столе стояла ваза. Если это можно было назвать вазой. Скорее это была целая цветочная композиция, достойная императорского дворца в Пекине. Белые пионы – огромные, нежные, как облака, пахучие, как целый парфюмерный завод – занимали половину стола, свешиваясь тяжёлыми шапками во все стороны.

– Это вам, – ехидно сказала Нина Петровна, завуч, женщина с лицом, выражавшим вечную несправедливость бытия. – Курьер в семь утра притащил. Пришлось расписываться. А я, между прочим, была без очков, чуть не подписала какую-то ерунду.