Пролог

Тьма была первым, что родилось в этом мире. Она не была пустотой. Она была живой, она дышала, она шевелилась под спутанными корнями вековых дубов, вдыхая запах вековой гнили, влажного мха и холодной земли. Она таилась в густых, колючих еловых лапах, наблюдая за миром тысячами невидимых глаз. Она пряталась в топких, чавкающих болотах, где свет солнца никогда не касался мшистых кочек, и где в илистом дне покоились кости тех, кто зашёл слишком далеко.

Лес был старше любого бога, чьё имя шептали люди у своих очагов. Он был самой жизнью и самой смертью, в непрерывном, жестоком цикле. Он дышал медленно и глубоко, он слушал каждый шорох, и он помнил. Помнил хруст костей в пасти волка под ледяной луной. Помнил отчаянные, звериные крики женщины, рожающей в сырой землянке, где запах крови смешивался с запахом земли. Помнил хриплый шёпот двух тел, сплетающихся в лихорадке голодной похоти на подстилке из мха, пока их соплеменники спали рядом. Лес помнил всё, потому что для него не было разницы между воем зверя, криком новорожденного и стоном умирающего. Всё это был его собственный голос.

Задолго до того, как ладьи Рюрика, пропахшие солью и потом, коснулись ильменского берега, здесь, в срединных землях, между болотами, где зародится Киев, и полями, что станут Переяславлем, текла своя жизнь. Жизнь, измеряемая не годами, а сменой сезонов, полнотой амбара и выживанием. Это было время, когда мир духов был не за пеленой, а прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. Его можно было почувствовать кожей, как ночной холод. Леший не был сказкой – его можно было мельком увидеть в густых зарослях, огромное, мшистое нечто с немигающими, как у совы, глазами. Услышать, как русалки поют в речном тумане, и их песни обещали не любовь, а лишь забвение в ледяном объятии, а их нагие тела, мелькающие в воде, были приманкой, а не приглашением. Домовой не был добрым дедушкой; он был древним хозяином дома, который требовал свою долю – первую ложку каши, каплю крови с зарезанного петуха – и мог наслать хворь на скотину, если его обидеть.

И посреди этого дикого, дышащего магией мира, в уютной лощине на берегу безымянной речушки, притаилась деревня Вешняя Поляна. Две сотни душ. Всего лишь крошечный островок света и дыма в безбрежном океане леса. Жизнь здесь подчинялась жестокому и простому укладу: вспахать землю, бросить зерно, собрать урожай, родить, выкормить и не умереть от голода, болезни или клыков зверя. Жизнь текла спокойно – но это было спокойствие натянутой тетивы. Хрупкое равновесие между изнуряющим трудом и внезапной смертью.

И в этой деревне, рождённой из земли и страха перед лесом, рос юноша, которому судьба готовила путь, выкованный из двух первоначал этого мира: из стали и глины. Сталь – это холод, это боль, это убийство, это защита. Глина – это тепло, это податливость, это созидание, это жизнь. В его руках мёртвый кусок руды превращался в смертоносное лезвие, а бесформенный ком земли – в пузатый, хранящий жизнь горшок.

Его звали Ростислав. И эта двойственность, эта внутренняя сила, способная как отнять жизнь, так и сотворить её, уже сейчас, в его юности, притягивала к нему девичьи взгляды. Они чувствовали это нутром, инстинктом, видя в нём не просто красивого парня, а мужчину – того, кто сможет и защитить, и согреть, и продолжить род. Они ещё не знали, что лес, помнящий всё, уже выбрал его. И его путь будет отмечен не только потом труда, но и жаром битвы, и солёным вкусом крови, и горько-сладким вкусом власти. Путь, который выжжет на его душе тавро, оставив его навсегда другим.

Глава 1: Золотая осень

Воздух пах прелой листвой, густым дымом от очагов и сладостью печёных в золе яблок. Осень в Вешней Поляне выдалась на диво щедрой, будто сами боги решили осыпать людей милостями перед долгой зимней спячкой. Амбары ломились от сухого, тяжёлого зерна, в погребах, в прохладной темноте, стояли рядами кадушки с мёдом, мочёными яблоками и хрусткой, ядрёной капустой. Дружина старосты Микулы, отца Ростислава, только вернулась, собрав положенную дань с окрестных хуторов, – теперь деревня была богата и спокойна. Даже княжеские сборщики из далёкого Киева уже прошли своим неумолимым катком, оставив Вешнюю Поляну в покое до следующего урожая.

На последнем празднике, когда жгли чучело и славили Макошь, волхв Радосвет, старый, как сам окружающий деревню лес, предсказал мягкую зиму. Его слова разнеслись по деревне, как тёплый ветер, и люди радовались, веря, что духи благосклонны к ним, а значит, можно будет пережить тёмные месяцы без голода и великого холода.

Ростислав чувствовал это ленивое, сытое благодушие каждой жилкой своего молодого тела. Ему шёл девятнадцатый год – возраст, когда кровь горяча, как уголь в горне, а сила так и рвётся наружу. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой ржи, выгоревшими за лето, и глазами синими, как глубокая речная вода, он по праву считался первым парнем в деревне. Девки за ним бегали стайками, как игривые щурята, провожая его томными вздохами и перешёптываясь за спиной. Ростислав лишь посмеивался, ловя их взгляды, но сердце его, как он сам считал, было пока свободно. Или, вернее, занято другими вещами, более важными и осязаемыми.

Утро он проводил в кузнице у мастера Григория, где воздух был тяжёл от запаха раскалённого металла и угля. Раздевшись до пояса, чёрный от копоти, с блестящими от пота мускулами на спине и руках, он ворочал тяжёлый молот. Удар, ещё удар – и бесформенный кусок болотной руды, крица, под его руками и взглядом наставника покорялся, вытягивался, обретая смертоносную остроту наконечника для стрелы или изящный изгиб серпа.

Днём же, смыв с себя сажу и пот, он переходил в гончарню. Здесь царили иные запахи – влажной глины, прохладной воды и тлеющих дров в печи для обжига. Он садился за гончарный круг, и под его сильными, но на удивление чуткими пальцами, податливая серая масса начинала жить своей жизнью. Она тянулась вверх, округлялась, подчиняясь его воле, и вот уже рождались пузатые горшки для щей, высокие крынки для молока и гладкие чаши. Этому его научила покойная мать, и в эти часы он чувствовал её незримое присутствие.

А вечерами, когда на деревню опускались синие сумерки, его наставником становился Борислав. Старый, хромой воин, что в молодости служил самому киевскому князю, пока степная стрела не впилась ему в ногу, учил Ростислава тому, что ценилось дороже зерна и мехов – воинскому делу. Он учил его принимать удар на круглый щит, рубить мечом коротко и смертоносно, а главное – думать, как враг.

– Голова у воина важнее меча, парень, – говаривал Борислав, вытирая седой ус. – Меч сломается, а умная голова новый путь найдёт и новый меч скуёт.

В тот день Ростислав заканчивал особенный заказ. Кувшин для Лады и Милады, сестёр-близняшек, дочерей старого гончара, в мастерской которого он и работал. Две капли воды, они всегда были где-то рядом. Худенькие, гибкие, как молодые берёзки, со светлыми косами до пояса и одинаковыми озорными серыми глазами. Они помогали отцу, но Ростислав замечал, что их помощь часто оказывалась подозрительно близко к нему. То принесут студёного квасу в запотевшей кружке, то «случайно» окажутся рядом, чтобы смахнуть пыль, то просто будут сидеть в уголке, наблюдая за его работой с нескрываемым девичьим обожанием.

Он как раз вытягивал горлышко кувшина, когда они бесшумно, как два лесных духа, возникли на пороге, пропуская в полумрак мастерской полосу золотого предзакатного света.

– Красивый получается, Ростислав, – в один голос пропели они, и их голоса слились в одну мелодию.

Он не обернулся, лишь чуть улыбнулся краешком губ, чувствуя, как его спину щекочет их пристальный взгляд. Его руки, покрытые мокрой глиной, продолжали своё плавное, уверенное движение.

– Для вас стараюсь, – ответил он, не отрывая взгляда от вращающейся глины. – Чтобы вода в нём была холоднее родниковой в самый жаркий день.

Он почувствовал, а не услышал, как они вошли внутрь. Воздух колыхнулся, принеся с собой тонкий аромат трав и чистого девичьего тела. Одна из них, Лада, подошла и остановилась у самого круга, склонив голову и заглядывая ему в лицо. Её дыхание коснулось его щеки.

– Можно? – шёпотом спросила она.

Не дожидаясь ответа, она протянула тонкую руку и осторожно коснулась пальцем вращающегося бока кувшина. Влажная глина податливо оставила след под её ногтем. Ростислав остановил ногой маховик. Круг замедлил ход и замер. В наступившей тишине громко стучало его собственное сердце. Он накрыл её маленькую ладонь своей – большой, сильной, перепачканной глиной.

В этот момент, с другой стороны, подошла Милада.