Глава 1: Утро Охотника

Рассвет ещё не успел облизать своими холодными языками верхушки вековых сосен, что стеной обступали деревню Полесье. В предутренней хмари, густой и влажной, как мох на северной стороне ствола, царила почти полная тишина, нарушаемая лишь редким, надсадным криком заблудившегося во сне петуха.

Внутри бревенчатого сруба, стоявшего на самом краю деревни, у самой кромки леса, было темно и пахло смолой, дымом остывшего очага и едва уловимым, горьковатым ароматом сушёных трав, свисавших с потолочной балки. Из вороха волчьих шкур на широкой лавке донёсся глубокий вздох, и на мгновение воцарилась тишина, а затем груда мехов зашевелилась.

Радомир поднялся без единого лишнего движения, словно хищник, пробудившийся от чуткого сна. Его тело, привыкшее к ранним подъёмам, не нуждалось ни в понуканиях, ни в колокольном звоне, которого в их деревне и не было. Мир для него начинался не с солнца, а с внутренней готовности.

Широкие, литые плечи, покрытые сеткой старых, давно побелевших шрамов – следов медвежьих когтей и неудачных стычек с кабаньими клыками, – лоснились в слабом свете, пробивавшемся сквозь мутное бычье окно. Он был высок, но не казался неуклюжим; каждый его мускул был на своём месте, выкованный годами тяжёлой работы и ежедневных тренировок. Густые русые волосы, стянутые на затылке кожаным ремешком, спадали на мощную шею. Лицо у него было суровым, обветренным, с чётко очерченными скулами и пристальным взглядом серых глаз, в которых таился холод лесного ручья.

Не зажигая лучины, Радомир на ощупь нашёл ковш, вышел в сени и зачерпнул ледяной воды из дубовой кадки. Выплеснув её себе на лицо и грудь, он шумно выдохнул, прогоняя остатки сна. Холодная вода обожгла кожу, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Это был его ежедневный ритуал, простой и неизменный, как смена времён года.

Вернувшись в избу, он подошёл к остывающему очагу, поворошил угли и подбросил пару поленьев. Огонь нехотя заплясал, отбрасывая на стены неровные, дёрганые тени. Дом Радомира был под стать ему – крепкий, простой и функциональный. Сложенный им самим и его покойным отцом, сруб дышал надёжностью. Вдоль стен – лавки, покрытые шкурами. В углу – стол, сколоченный из цельной дубовой плахи, и пара таких же грубых стульев. На стене висело оружие: охотничий лук из тиса, колчан с оперенными стрелами и рогатина с острым, как бритва, наконечником. Ничего лишнего, лишь то, что помогало выжить. В самом тёмном углу, на маленькой полочке, стоял грубо вырезанный из корня идолище Велеса – молчаливый покровитель лесов, скота и всякого зверя.

Радомир отрезал толстый ломоть вчерашнего печёного мяса, взял краюху ржаного хлеба и, присев у разгорающегося огня, принялся за свой скудный завтрак. Он ел медленно, основательно, как и всё, что делал.

Когда на востоке небо из свинцового стало медным, он закончил трапезу и вышел на задний двор. Здесь, на утоптанной земле, стоял его молчаливый противник – врытый в землю толстый столб, изрезанный и исполосованный тысячами ударов.

Радомир снял с гвоздя у двери свой меч. Это был не щегольской клинок киевского дружинника, сияющий полировкой. Его меч был старым, верным другом и рабочим инструментом. Широкое лезвие несло на себе отметины многих битв – с людьми и со зверьем, рукоять, обмотанная тёмной кожей, идеально ложилась в его мозолистую ладонь. Вес оружия был привычен, как вес собственной руки.

И начался танец.

Сперва движения были медленными, плавными. Радомир разминал плечи, запястья, вращая мечом, описывая им в воздухе широкие, ленивые восьмёрки. Воздух тихо посвистывал, разрезаемый сталью. Это была разминка, пробуждение тела, напоминание каждому мускулу о его предназначении.

Затем темп начал расти.

Медленная река движений превратилась в бурлящий поток. Рубящие удары сверху, сбоку, подрезающие снизу – меч со свистом обрушивался на столб-манекен, оставляя на нём новые глубокие отметины. Колющие выпады были быстрыми и точными, как укус гадюки. Радомир не просто махал железом. Он двигался всем телом: приседал, уклоняясь от воображаемых атак, делал резкие шаги в сторону, разворачивался на пятках.

Пот мелкими бисеринками выступил у него на лбу, скатываясь по вискам. Дыхание стало тяжёлым, рваным. Но глаза его горели холодным, сосредоточенным огнём. Он уже не видел своего двора, не слышал просыпающуюся деревню. Перед ним был враг. То клыкастый вепрь, идущий напролом, то разбойник с топором в засаде у дороги, то нечто тёмное, притаившееся в лесной чаще, что иногда мерещилось ему в ночных кошмарах.

Его лицо исказилось в зверином оскале. Жилы на шее и руках вздулись, превратившись в твёрдые канаты. Финальный удар был нанесён с такой яростью, что столб протестующе треснул, и щепки брызнули во все стороны.

Радомир замер, тяжело дыша. Клинок был опущен, с его кончика на землю упала капля пота, похожая на слезу. Ярость ушла, осталась лишь усталость и спокойная уверенность в своей силе. Он знал цену этой силе. Она была выстрадана в ежедневной, монотонной работе, в крови и боли.

Он подошёл к кадке, снова умылся и вернулся к мечу. Бережно протёр клинок промасленной тряпицей, проверяя кромку. Каждый скол, каждая царапина на этом лезвии была частью его собственной истории.

Солнце поднялось выше, окрасив мир в тёплые тона. Избы вокруг оживали: где-то заскрипели ворота, замычала корова, послышались женские голоса. Обычный день вступал в свои права.

Радомир повесил меч на место. Утренняя дань богу войны и выживания была уплачена. Теперь он был не воином, а охотником. Он взял лук, колчан, и, накинув на плечи потёртую кожаную куртку, беззвучно скользнул за околицу, растворяясь в молчаливой стене леса, который был его вторым домом.