Пролог

Вековой сумрак царил под сводами леса. Здесь, в самой его седой глубине, куда даже в полдень не пробивался солнечный луч, воздух был густым и тяжелым, пах мхом, прелой листвой и предвечной тишиной. Звенящую тишину нарушали лишь треск жертвенного огня да шепот старческих губ, сухих, как осенний лист.

Древний волхв стоял на коленях перед громадным, поросшим лишайником валуном – священным камнем, что видел смену сотен поколений. Его седая, спутанная борода почти касалась влажной земли, а в глубоко запавших глазах не было возраста – лишь мудрость и усталость мира. Рука, похожая на корень старого дуба, крепко сжимала рукоять обсидианового ножа. У подножия камня, в выдолбленной чаше, дымилась свежая кровь черного петуха – дар гневным духам, требовавшим плату за свои тайны. Рядом стоял глиняный горшок с медом и плошка с молоком – подношение тем, кто был добрее.

Волхв бормотал древние слова, обращаясь не к богам на небесах, а к тем, кто жил в земле, воде и шелесте листвы. Он просил показать, что ждет их земли, задыхающиеся под тяжестью хазарского ярма и собственной разобщенности.

Дым от костра, в который он бросил пучок сухого вереска и воронье перо, не пошел к небу. Он заклубился, извиваясь, словно живой змей, и начал сплетаться в образы прямо перед лицом старца.

Сперва он увидел огонь. Не согревающий пламя очага, а яростное, всепожирающее пламя, что лизало деревянные стены селений и отражалось в глазах, полных ужаса. За огнем хлынула кровь. Она текла реками по полям сражений, обагряя мечи воинов и землю, которую они пытались защитить. Мир, каким его знал волхв, тонул в боли и страдании.

Но вот из кровавого марева выступила фигура. Юноша. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой ржи. Но не это поразило волхва. Его глаза. Они горели неукротимым, холодным пламенем, как у волка, готового к смертельной схватке. В них не было страха – лишь стальная решимость и голод. Голод не по еде, а по свободе.

Видение сменилось. Волхв увидел, как этот юноша ведет за собой людей – сначала горстку отчаянных смельчаков, потом сотни, тысячи… Они шли на север, в непроходимую глушь, где не ступала нога хазарского сборщика дани. И там, среди дремучего леса, на берегу великой реки, они рубили деревья. Из непокорства и надежды росли стены города. Города, рожденного не по воле князя, а вопреки всему миру.

А затем волхв увидел то, что заставило его старое сердце замереть. Над головой юноши-волка поочередно вспыхнули три короны. Но это были не венцы из золота и самоцветов.

Первая была сплетена из терний и дорожной пыли – корона изгнанника, заплатившего за свой путь лишениями.

Вторая была выкована из стали сломанных вражеских мечей – корона вождя, объединившего под своей рукой разные племена.

Третья же, самая тяжелая, была невидима, но давила на его плечи бременем ответственности за тысячи душ – корона хранителя.

Дым рассеялся так же внезапно, как и сгустился. Старец тяжело опустился на землю, переводя дух. Он все понял. Время старых договоров, тихого рабства и раздробленных племен подходило к концу. Грядет буря, которая сметёт прежний мир. И эта буря родится из искры, зажженной в сердце одного юноши.

Ветер, пронесшийся по верхушкам сосен, был похож на тяжелый вздох мира, стоящего на пороге новой, жестокой и великой эпохи. Времени перемен, рождённых в отчаянии и вскормленных надеждой.

Глава 1: Вербная Лука

Поселение, что прозвали Вербной Лукой, вцепилось в изгиб ленивой, илистой реки, словно испуганный зверек. Оно не знало каменных стен; его защитой были лишь вязкие топи с одной стороны и стена векового, неприветливого леса с другой. Покосившиеся, просмоленные срубы жались друг к другу так тесно, будто искали не тепла, а смелости в плече соседа. От домов к воде сбегали тропы, размытые дождями и растоптанные до состояния скользкой грязи. Воздух здесь был густым, тяжелым, пропитанным едким дымом очагов, кислым запахом скотного двора и сырой гнилью, что вечно тянуло от болот.

Жизнь здесь не текла по кругу – она ползла, как изнуренный вол, подгоняемый кнутом. С первыми серыми лучами мужчины, с лицами цвета земли от вечной усталости, уходили в поля или к реке, расставлять сети. Женщины, с огрубевшими, растрескавшимися руками, топили печи и месили тесто, их движения были медленными и механическими. Дети, казалось, рождались уже с серьезными, недетскими глазами; едва научившись ходить, они уже знали свое место в этой бесконечной работе. Это была тяжелая, изматывающая жизнь, и единственной честностью в ней была неизбежность смерти.

Но был в этой жизни не просто изъян. Была гноящаяся, незаживающая рана, которая вскрывалась раз в год. По осени, когда редкий урожай был свезен в амбары, а шкурки убитой в лесу живности выделаны, по наезженной дороге с юга приходили они. Хазары.

Дань, которую они забирали, состояла из трех частей, и зерно с мехами были самой безобидной из них. Вторая часть была данью кровью: каждый год или два они уводили нескольких самых крепких парней и ладных девушек. Никто не знал, куда – в рабство на южные рынки, в услужение хазарской знати или просто в безымянную могилу. Этот страх жил в каждом доме, заставляя матерей учить дочерей сутулиться и прятать красоту под мешковатой одеждой, а отцов – смотреть на сильных сыновей с болью и тревогой.

Но самой унизительной была третья часть дани. Негласная. Баскак и его приближенные воины имели право «гостить» в любом доме, и право это означало, что любая женщина или девушка, приглянувшаяся им, проводила ночь не со своей семьей. Это не было криком и насилием посреди улицы. Это было хуже. Это было тихое, обыденное право сильного, принятое со стиснутыми зубами и опущенными глазами. Мужчины, сжимавшие кулаки до хруста в суставах, молча выходили из избы, оставляя жен или дочерей на поругание, потому что знали: сопротивление означает смерть. Все помнили кузнеца Огнедара, который три года назад попытался не пустить хазар в свой дом. Его не просто убили. Его вывели на площадь, сломали ему руки и ноги, и оставили умирать на глазах у всей деревни. Его жену и дочь увезли с собой. С тех пор никто не сопротивлялся.

Эта дорога, «хазарский след», была шрамом на теле земли, который помнил железо и кровь. По ней не гоняли скот, а дети обходили ее стороной, будто она могла обжечь. Все, что рождала, выращивала и добывала Вербная Лука, в первую очередь принадлежало невидимому кагану и его воинам. Люди здесь были лишь скотом, который давал шерсть, молоко и приплод.

И потому в глазах людей не было тени горечи. В них была черная, выжженная пустота. Они смеялись редко, и смех их был глухим, не идущим из груди. Они пели, но песни их были плачем – о воинах, не вернувшихся из боя, и о девах, уведенных в полон. Каждый учился выживать: мужчины – глотать ярость, женщины – казаться незаметными, все вместе – не смотреть в глаза хозяевам.

Вербная Лука была клеткой, пусть и сплетенной из ивовых прутьев, а не из железа. Но прутья эти были пропитаны слезами и кровью, и они держали крепче любой стали.