Глава 1. Княжий Наказ

Дым в гриднице князя Всеволода стоял такой, что можно было вешать топор. Он смешивался с тяжелым духом пролитого меда, жареного кабана и пота сотни мужских тел, собранных в этой гулкой, отделанной дубом палате. Длинные столы ломились от яств, но Ратибору кусок не лез в горло. Он сидел на своем месте, ощущая на плечах непривычную тяжесть нового, подбитого куницей корзна – плаща дружинника, – и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Ему едва стукнуло двадцать зим, а лицо еще не знало ни бритвы, ни шрама. Чистая, гладкая кожа казалась почти оскорблением рядом с рублеными, обветренными лицами старых гридней, что сидели вокруг. Они смеялись, гремели кубками, хлопали по плечам пышнотелых служанок, а их взгляды, время от времени падавшие на Ратибора, были полны то ли насмешливого любопытства, то ли откровенного сомнения. Сын боярский, любимчик князя. Щенок, которому доверили вести стаю волков.

Ратибор вцепился пальцами в рукоять своего меча под столом, ощущая знакомую гладкость кожи и холодок металла. Только это и давало ему опору. Неделю назад князь Всеволод вызвал его к себе, и в тишине своих покоев, без свидетелей, объявил о своем решении. Отправить отряд добровольцев на самый дальний рубеж – укрепить гарнизон Белой Вежи, крепости-занозы в хазарском подбрюшье. И вести их должен он, Ратибор.

– Ты молод, – сказал тогда князь, глядя ему в глаза своим тяжелым, пронзительным взглядом, от которого, казалось, даже лед на Днепре трещал. – Но в тебе кровь, а не водица. Тебя не испортили ни интриги, ни старые обиды. Твои глаза видят прямо. А там, на той земле, нужны именно такие. Чтобы не делили, не воровали, а строили. Веди их. Доведи. И Белая Вежа станет твоей судьбой. Или могилой.

И вот теперь, на этом оглушительном пиру, князь должен был объявить об этом во всеуслышание.

Грохот затих, когда Всеволод поднялся. Огромный, бородатый, в богато расшитой золотом рубахе, он был похож на старого медведя, хозяина этого лесного царства.

– Слушайте, мужи! – его голос перекрыл шум без всякого усилия. – Есть у Киева не только руки, что держат меч, но и глаза, что смотрят на восток! И там, у поворота Танаиса, где степь дышит в самое сердце нашей земли, стоит наш щит – Белая Вежа!

По гриднице пронесся одобрительный гул.

– Но щит этот слаб! Хазарин точит на него зуб, печенег косится, как голодный волк! Посему была моя воля собрать охочих людей, не по приказу, а по зову сердца, кто готов сменить сытый покой на пограничную долю. Идут туда воины, идут и семьи их, чтобы не только воевать, но и жить, пускать корни в ту землю, делать ее нашей!

Князь обвел всех взглядом, остановившись на Ратиборе.

– А поведет их сей муж! Ратибор, сын Радогаста!

Тишина стала звенящей. Все взгляды впились в него. Ратибор встал, чувствуя, как горит лицо и как по спине бежит холодный пот. Он заставил себя расправить плечи, чтобы тяжесть плаща не согнула его.

– Я дал ему слово свое и меч свой! – продолжал Всеволод. – А значит, его слово – мое слово! Его приказ – мой приказ! Кто пойдет с ним, будет под моей защитой. Кто ослушается его в пути – тот мой враг!

Рядом кто-то хмыкнул. Короткий, саркастический звук, утонувший в общем одобрительном реве. Ратибор скосил глаза. За соседним столом, чуть в тени, сидел гридень по имени Ставр. Человек, чье лицо было похоже на старую, плохо выдубленную кожу, изрезанную шрамами от носа до подбородка. Один глаз его был мутным, белесым, но второй, живой и черный, смотрел на Ратибора с нескрываемым, злым презрением. Ставр прошел все походы Святослава, видел болгарские мечи и византийский огонь, и в его глазах Ратибор был лишь зеленым щенком в княжеских обносках.

Когда гул стих, Ставр медленно поднялся. Он был невысок, но широк в кости, как старый дуб.

– Воля князя – закон, – прохрипел он голосом, похожим на скрип несмазанных ворот. – Я пойду с ним. У меня в Киеве ничего не осталось, кроме могил. Посмотрю, как молодежь поведет нас к новым.

В его словах звучала не поддержка, а вызов. Ядовитый, как змеиный укус. Я иду, чтобы посмотреть, как ты провалишься.

Всеволод нахмурился, но промолчал. Это тоже было частью испытания. Авторитет не дается вместе с плащом. Его нужно вырвать, выгрызть, доказать кровью. Своей или чужой.

– Так тому и быть! – заключил князь, поднимая свой рог. – За Белую Вежу!

– За Белую Вежу! – грянула гридница.

Ратибор тоже поднял свой кубок, но во рту был вкус пепла. Он встретился взглядом со Ставром поверх голов. И в холодном блеске живого глаза старого волка прочел свой приговор. Путь к Белой Веже будет дорогой через ад. И первым, кто подтолкнет его в пекло, если он оступится, будет этот шрамолицый гридень.

Пир вновь взорвался шумом и смехом, но для Ратибора он кончился. Княжий наказ был дан. И теперь у него не было права на ошибку. Только на жизнь или смерть.

Глава 2. Люди Исхода

Задолго до рассвета Почайна – тихая гавань, где отдыхал от своего бурного бега могучий Днепр – уже гудела, как растревоженный улей. Воздух, пропитанный влагой и запахом речной тины, звенел от скрипа телег, ржания лошадей, окриков и женского плача. Здесь, на шатких деревянных мостках, заканчивалась старая жизнь и начиналась неизвестность.

Ратибор стоял на носу головной ладьи, высокого струга с резной головой тура, и наблюдал за этим хаосом. Это была его армия. Не отряд закованных в железо витязей, идущих за славой и добычей, а пестрая толпа переселенцев. Около сорока воинов-добровольцев, кто-то вроде него – молодые и горячие, кто-то вроде Ставра – старые и битые жизнью. А с ними – их семьи. Больше сотни женщин, стариков и детей, которые променяли тесные, но обжитые дома Киева на призрачную надежду о своей земле на краю света.

Его взгляд выцепил из толпы мощную фигуру кузнеца Милослава. Тот был подобен медведю – высоченный, косая сажень в плечах, с рыжей, лопатой, бородой, в которой запуталась древесная стружка. С натужным кряхтеньем он втаскивал по сходням тяжеленный, окованный железом сундук. Это были не пожитки. Это был его мир. Внутри лежали молоты, клещи, зубила, напильники – все то, без чего Милослав был не человек, а просто гора мяса.

– Полегче, идол ты степной! – прикрикнула на него худенькая, но бойкая жена Любава. – Мостки проломишь, и пойдем мы к твоей Белой Веже по дну, раков кормить!

Милослав замер, тяжело дыша, и обернулся к жене. Улыбка спряталась в его густой бороде.

– Не бойся, женушка. Эти доски мой молот выдержат. А там, на новой земле, я тебе такую кузницу отгрохаю – с двумя горнами! Буду князьям мечи ковать, а тебе – сережки с каменьями.

Он говорил это бодро, но Ратибор видел в глазах кузнеца затаенную тревогу. Отказаться от своей кузни на Подоле, где его знали и уважали, где всегда был заказ, и отправиться в никуда… На это нужна была смелость, сравнимая с воинской.

Рядом с Любавой стояли их сыновья – Светорад и Годимир, мальчишки лет семи и восьми. С восторгом, не омраченным взрослыми страхами, они смотрели на огромные ладьи. Для них это было не прощание с домом, а начало великого приключения, о котором им пели в былинах.

– Мам, а мы правда увидим Змея Горыныча? – спросил младший, Годимир.

– Змея мы, может, и не увидим, – вмешался Милослав, ставя сундук на палубу с таким грохотом, что ладья качнулась. – А вот хазарских змеенышей насмотримся вдоволь. Потому и едем. Чтобы вы под их шипение не росли. Здесь, в Киеве, тесно стало. Одни купцы да бояре. А мужику работящему и земли не сыскать, и воли не видать.

Это была правда, которую понимал каждый, кто стоял на этом берегу. Они были лишними. Вторыми сыновьями, обедневшими ремесленниками, воинами без войны. Люди, которым не нашлось места в сердце Руси, и они отправились искать его на окраине.

Контраст между ними и дружинниками был разительным. Воины действовали собранно и молча. Они проверяли крепления щитов вдоль бортов, укладывали связки копий и колчаны со стрелами, пересчитывали мешки с мукой и вяленым мясом. Для них это был поход, работа. Опасная, но привычная. Они смотрели на суету гражданских со снисходительным терпением. На женские слезы, на растерянных стариков, на разбегающихся по всему берегу детей.

К Ратибору подошел Ставр, сплюнув шелуху от семечка под ноги.

– Стадо, – коротко бросил он, кивнув на толпу. – Их довести до места будет потруднее, чем отбиться от печенегов. Ребенок заболеет – бабы выть начнут. Еда покажется пресной – мужики роптать. Они думают, им там медовые реки и кисельные берега обещаны.

– Они идут за надеждой, Ставр, – тихо ответил Ратибор.

– Надежда – похлебка для нищих, – отрезал старый гридень. – В походе кормят дисциплиной и сталью. И страхом. Запомни это, княжич. Твоя первая ошибка будет, если начнешь их жалеть. Жалость – это ржавчина. Она съедает и того, кто жалеет, и того, кого жалеют.

Он ушел, оставив Ратибора с этим горьким уроком. Ставр был прав, но его правота была жестокой, выжженной на полях сражений. Ратибор смотрел на Любаву, которая, усадив детей, украдкой вытирала слезы краем платка, на Милослава, который неловко гладил ее по плечу, на старика, прижимавшего к груди резную деревянную люльку – единственное, что осталось от его сгоревшего дома.

Это были не просто "люди исхода". Это были его люди. Его ответственность. Каждая слеза, каждая рана, каждая жизнь. И если для того, чтобы довести их до цели, ему придется стать жестоким, как Ставр… он станет. Но он отчаянно надеялся, что сможет найти другой путь.

Ратибор выпрямился. Пора было заканчивать этот балаган.

– Милослав! – крикнул он, и его голос прозвучал на удивление твердо и властно. – Помоги усадить стариков и детей на средней ладье! Остальным – закончить погрузку! Через час отходим! Солнце ждать не будет!

Кузнец встрепенулся, услышав приказ, и, коротко кивнув, взялся за дело с удвоенной силой. Суета на берегу стала более осмысленной. Люди начали двигаться быстрее.

Ратибор почувствовал, как на него снова смотрит Ставр. На этот раз во взгляде старого волка промелькнуло что-то похожее на крохотное, едва заметное одобрение. Первый, самый маленький шаг был сделан. Он начал превращать это стадо в отряд.