Глава 1. Гнилой терем

Запах в боярских покоях стоял густой, почти осязаемый. Это была не та благородная старина, что пахнет воском и сушеными травами. Здесь пахло болезнью. Сладковатый, приторный смрад гниющей плоти смешивался с острым духом мочи и застоявшегося лекарственного варева, от которого уже месяц как не было толку.

Боярин Мстислав гнил заживо. Язва на его левой голени, поначалу казавшаяся пустяковой царапиной, за полгода разрослась в черную, сочащуюся сукровицей пасть. Сколько бы знахари ни прикладывали подорожник, мёд или печеную луковицу, «черный рот» на ноге лишь шире скалился, пожирая остатки жизни.

Снизу, со двора, долетел пьяный, гогочущий смех, а следом — сдавленный девичий визг. Не радостный, а испуганный, какой издает дворовая девка, когда ее зажимают в темном углу конюшни.

Ярослава замерла. Яра стиснула зубы так, что желваки на скулах затвердели. Брат гулял третий день. Гулял широко, зло, словно стараясь перекричать тишину, ползущую из отцовской опочивальни.

Ярослава сидела у слюдяного оконца, пытаясь поймать последние лучи серого осеннего солнца. В руках — пяльцы, на коленях — тяжелый бархат, предназначенный для праздничного кафтана. Только праздников в этом доме давно не было. Иголка с жемчужной нитью входила в ткань с сухим, неприятным треском, похожим на хруст ломаемых жучиных лапок. Стежок. Еще стежок. Терпение.

Тяжелая дверь скрипнула жалобно, как старик. Она не открылась — она распахнулась от пинка, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась труха. В комнату ворвался смрад: перегар, застоявшийся пот, лук и что-то кислое, рвотное.

Мезенмир стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, иначе бы упал. Лицо красное, одутловатое, с капельками испарины на лбу. Дорогая рубаха из беленого льна, усыпанная крошками от пирога и пятнами пролитого вина, была расстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь некогда крепкого мужа.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он. Звук вышел влажным, мерзким. — Всё иглой тычешь? Глаза портишь, красоту свою… товарную?

Яра наконец отложила пяльцы. Повернулась медленно, с тем спокойным достоинством, которое всегда бесило брата больше, чем слезы.

— Отец звал, — язык Мезенмира заплетался, глаза плавали в мутной поволоке. — Опять бредит. Иди, утри ему слюни. Я не нанимался за смердящим стариком горшки выносить. Я наследник, а не нянька.

— Ты бы хоть раз к нему трезвым зашел, брат, — голос Ярославы был тихим, но холодным, как ноябрьский ручей. — Ему немного осталось. А он ведь тебе вотчину оставит. Власть оставит.

Мезенмир вдруг захохотал. Смех был похож на кашель. Он с размаху пнул тяжелую дубовую скамью, отбив, наверное, палец, но боли не почувствовал.

— Вотчину?! Какую вотчину, дура?! — он шагнул вглубь комнаты, нависая над сестрой. — Долги он мне оставит! Да счета от этих шарлатанов-знахарей! Все серебро, что было, ушло на его гнилую ногу. На заморские мази, на нашептывания волхвов, на жирную жратву, которую он и переварить-то не может! А теперь ты мне мораль читаешь? Ты, на которую шелка покупали, пока я в рваных портах ходил?!

Ярослава встала. Она была ниже брата, но в этот момент казалась старше.

— Не кричи. Слуги услышат.

— Пусть слышат! — взвизгнул он, но тон сбавил. В его глазах мелькнул страх — тот самый животный страх нищеты, который и толкал его на дно бутылки. — Ну ничего… Скоро все наладится. Светозар богат. У него земли — краев не видать, у него холопов сотни. А главное — он за тебя отсыпал столько, что нам хватит долги раздать и еще останется пожить всласть.

Ярослава почувствовала, как внутри всё леденеет. Она знала это. Слышала шепотки дворовых, видела алчные взгляды, которыми отец провожал посланников своего «старого друга». Но слышать это вслух, так просто и грязно…

— Я не вещь, Мезенмир.

— Вещь! — он вдруг сделал выпад, быстрый для пьяного, и схватил её за толстую русую косу у самого основания. Боль обожгла кожу головы. Брат дернул, заставляя её запрокинуть голову, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. Изо рта его несло гнилью не меньше, чем от отцовской ноги.

— Самая дорогая вещь в этом доме, — прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Светозару плевать на твою гордость. Ему наследник нужен, пока он сам в могилу не лег. Будешь шелка носить, пить сладко, есть жирно. А ночью потерпишь. Стариковские чресла холодные, да быстрые. Кряхтит-кряхтит, да и кончит. Не убудет с тебя.

Ярослава смотрела на него, не моргая. Она не дала ему удовольствия увидеть страх. В её глазах плескалось презрение — густое, темное.

— Пусти, — сказала она.

— Не смотри на меня так, волчонок, — он оскалился, но хватку ослабил, а потом с силой оттолкнул её. — Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, что мы получим? Завтра приедут люди Светозара — проверить «товар». Чтобы причесана была, умыта и рот свой открывала только для того, чтобы улыбаться. Поняла?!

Он развернулся, пошатнулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Ярослава осталась стоять посреди полутемной комнаты. Она медленно провела ладонью по волосам, поправляя растрепанную косу. Руки не дрожали. Она вытерла щеку, куда попала слюна брата, рукавом, жестко, до красноты. В её душе теперь лежал лишь серый, холодный пепел.

Она поправила платье и шагнула к двери. Нужно было идти к отцу. Нужно было посмотреть в глаза тому, кто продал её, чтобы продлить свою агонию еще на пару месяцев.

Коридор тонул в сумраке. В нишах стояли миски с молоком для домового, но молоко прокисло и подернулось желтой пленкой — плохой знак. Ярослава подошла к дверям отцовской опочивальни. Внутри на огромной, застеленной мехами кровати лежало то, что осталось от когда-то грозного воеводы. Лицо боярина Мстислава было серым, словно череп, обтянутый пергаментом. Губы потрескались. Хуже всего была нога, выставленная из-под одеяла. Повязка сбилась, открывая взору язву.

— Яра?.. — голос отца был похож на шуршание сухих листьев. — Ты здесь?

— Здесь, батюшка, — она встала в ногах, глядя на него.

— Сын… Мезенмир сказал… сказал тебе?

— Сказал. Что ты продал меня Светозару.

Боярин дернулся.

— Не продал… Пристроил. Муж достойный. Богатый. Ты ни в чем нужды знать не будешь.

— Кроме счастья? — спросила она. — Ему шестьдесят лет, отец.

— Молчи! — неожиданно твердо сказал боярин, и его костлявая рука цепко схватила её за запястье. — Всё решено. Согласие дано. Через седмицу — свадьба. Я хочу умереть спокойно, зная, что пристроил тебя.

— Ты хочешь умереть спокойно, зная, что Мезенмир не пустит тебя по миру за лекарства, — жестоко ответила Ярослава, вырывая руку.

Отец отвернулся к стене.

— Уйди, — глухо сказал он. — Неблагодарная. Я спасаю тебя от брата.

Ярослава вышла. Она не стала кланяться.

— Деньги скоро будут, — прошептала она в пустоту коридора. — Но меня здесь не будет.

В голове зрел план. Безумный, страшный, но единственно верный. Она пошла искать Весняну.