Глава 1. Достоинство двух королев

Хрустальные люстры заливали белоснежные колонны зала теплым обволакивающим светом и мерцанием тысяч искусственных свечей с дрожащими огнями. У высоких окон, задрапированных тяжелой бархатной тканью, четыре девушки в одинаковых черных шелковых платьях, струящихся до самого пола, касались смычками струн, создавая идеальный, выверенный музыкальный фон.

Эва остановилась у входа, невольно залюбовавшись игрой света в гранях тяжелых бокалов, которые бесшумно разносили на подносах официанты. Как эксперт по антиквариату, она привыкла с первого взгляда оценивать подлинность вещей — возраст амальгамы на старинном зеркале, чистоту камня, подлинность клейма. Но здесь, на этом статусном приеме, оценивать было нечего. Стоило просто улыбнуться мужу и получить удовольствие от вечера. В воздухе плыл тягучий, сладковатый аромат дорогих духов, смешиваясь с тонкими нотами ледяного шампанского.

— Как изысканно, правда? — улыбнулась ей красивая девушка с собранными в тугой узел волосами. В своем роскошном белом наряде она напоминала древнюю жрицу, но Эва не стала говорить об этом и лишь улыбнулась в ответ.

— Да, красиво.

— Они с такой легкостью играют. Скрипачкам повезло больше всех из музыкантов, им не нужно таскать с собой контрабас, или еще что. Такие маленькие скрипки легко уместятся чуть ли не в дамскую сумочку. Полагаю, ваш муж, как музыкант, точно согласится со мной.

Федор лишь усмехнулся и, остановив официанта, предложил Эве и незнакомой девушке фужеры. Эва выбрала бокал с минеральной водой и снова перевела взгляд на скрипачек.

— Ну да, изящно. Повезло. Вы, кстати, никогда не задумывались, что скрывают их шелковые шарфы в районе шеи?

Незнакомка пожала плечами и, взяв фужер с шампанским, попыталась вернуть лицу беспечно-глянцевое выражение.

— Я, кстати, недавно здесь снимала программу, — перевела она тему, начав говорить, чуть увереннее.

Эва не успела ничего сказать в ответ, так как прямо у нее за спиной раздался мужской голос.

— Надеюсь, моя очаровательная Снежана вас не слишком утомила?

К ним, неслышно ступая и ничуть не выделяясь в пестрой светской толпе, подошел Родион Казимирович. Они пересекались несколько раз, когда Федор приезжал в Минск с концертами и мужчина договаривался о съемках. В своем классическом, лишенном какого-либо лоска темном костюме он казался человеком абсолютно неприметным. Формально — всего лишь начальник одной из дирекций на национальном телевидении. Но в отличие от коллег с других каналов, Родион обладал колоссальными, неформальными связями, которые открывали перед ним любые двери и делали желанным гостем на любом приеме.

Родион чуть склонил голову, вежливо, но с едва уловимой снисходительностью разглядывая Федора и Эву. В его глазах читался встроенный прагматичный калькулятор, привыкший сортировать встречи на «полезные» и «случайные». Эва подумала, что он ей и раньше не нравился, а теперь это ощущение не своего человека перерастало в необъяснимую непризнь.

— Признаться, удивлен встретить вас здесь, — произнес телевизионщик, делая неспешный глоток шампанского. — Антиквариат и академическая музыка — это прекрасно, вечная классика. Но сегодня вечером здесь правят технологии будущего, а не прошлое. Что привело вас на территорию алгоритмов? Вы знакомы с хозяином вечера?

Он едва заметно кивнул в центр зала. Эва проследила за его взглядом.

В самом эпицентре бархата, бриллиантов и туго завязанных галстуков-бабочек стоял мужчина, который абсолютно, демонстративно выбивался из жесткого светского протокола. Ему было около сорока, но благодаря легкой, пружинистой осанке он казался моложе. Вместо смокинга на нем были дорогие, чуть потертые темные джинсы, идеально сидящая мягкая рубашка глубокого синего цвета с расстегнутым воротом и небрежно наброшенный пиджак. Он смеялся чему-то своему, держа бокал с водой, и от него исходила такая спокойная, стопроцентная уверенность, которую невозможно было купить ни за какие деньги.

— Марк Демидов, — с невольной ноткой восхищения в голосе пояснил Родион. — Гений нейросетей, разработчик программ внедрения искусственного интеллекта в сотни бизнесов, а по совместительству — хозяин этого вечера. Человек, который внедряет свои системы за такие суммы, что даже спонсоры наших масштабных проектов кажутся на его фоне бедными родственниками. И при этом принципиально игнорирует дресс-коды. Странно видеть вас на его празднике жизни.

— Музыка — это тоже в своем роде чистая математика, Родион Казимирович, — спокойно парировал Федор, не поддаваясь на скрытую провокацию. — По крайней мере, именно к такому заключению мы с Марком пришли в пору стуенческой юности. Вы не знали, что он учился у нас в Питере?

— Только не говорите, что Демидов тоже закончил консерваторию! — Родион уважительно, хотя и несколько настороженно приподнял бровь, явно переоценивая статус Федора в своей мысленной картотеке. Эва сразу отметила, что этот человек привык владеть всей информацией обо всех, и тот факт, что Федору удалось его удивить, заставил Эву внутренне усмехнуться. — Не переживу, если окажется, что у нас в руках была такая инфобомба, а мы ее не использовали.

— Это был бы перебор музыкантов на квадратный метр. Но его радиофизика никогда не конфликтовала с нашей студенческой дружбой.

— Что ж, мир иногда бывает неожиданно тесен, — улыбнулся Родион. — А вы снова с концертом? Как это я пропустил такое событие? Вы же теперь звезда.

— Куда мне до ваших звезд, — подмигнул ему Федор, переведя взгляд на приближающуюся Анну Платонову.

Лицо главной телезвезды страны было ослепительным. Ей было тридцать пять, но время словно не имело над ней власти: фарфоровая, сияющая кожа не тронута ни единой морщинкой, осанка безупречна, а легкая полуулыбка источала холодное, недосягаемое совершенство. Эва невольно почувствовала легкий женский укол, вспомнив о первых тонких «гусиных лапках», которые недавно заметила у собственных глаз.

Снежана могла сколько угодно копировать стиль Анны — прическу, жесты, этот выверенный холод. Но сейчас разница была очевидна. Снежана оставалась искусной копией, тогда как Платонова была оригиналом.

И дело было не во внешности. В Анне чувствовалось истинное, врожденное достоинство королевы, которое невозможно сыграть.

Платонова остановилась рядом с ними.

— Эва.

Бархатный низкий голос срезонировал с чем-то очень древним внутри солнечного сплетения. Эва понимала, почему у мужчин при ее появлении перехватывало дыхание.

Эва приподняла подбородок и повела бровью.

— Анна.

Год назад эта женщина разобрала ее жизнь на части — аккуратно, как скальпель хирурга препарируя историю первого брака с французским аристократом Арно и поспешность свадьбы с Федором.

Это ее голосом на всю страну прозвучало, что у Эвы никогда не будет детей.

Тем же голосом — о пропавшем ключе работы Веве. И об убийстве ведущего накануне их свадьбы.

Эва ненавидела этот голос. И эту безупречную в своей красоте холодную улыбку.

И все же. Анна не солгала. Это и было самым неудобным. Она просто делала свою работу профессиональнее, чем остальные. И это Анна раскрыла тайну исчезновения ключа, пока они сами расследовали убийство и личную трагедию семьи Федора. Тогда казалось, что жизнь закончилось. Но оказалось, что она только начиналась.

Эва помнила, как в конце концов сама пригласила на свадьбу Анну вместе со съемочной группой после многочисленных попыток удержать это внутри семьи.

Закрыть. Замолчать. Оставить за тяжелыми дверями затерянного в лесах замка.

Но Анна открывала любые двери. Даже те, к которым не было ключей.

К чести Платоновой Эва была вынуждена признать, что теледива тактично покинула замок сразу после того, как получила эксклюзивные кадры.

Эва только сейчас поняла, насколько же они с Анной были похожи — в настойчивом упорстве, и в том, что любая правда лучше жизни в иллюзии. Эва не считала легкость скрипок удачей девушек-скрипачек. Она знала, что ценой изящных звуков были, как минимум лет пятнадцать учебы и жесткие мозоли на хрупких шеях, которые девушки прикрывали шелком.

Мысли Эвы прервало легкое оживление в центре зала. Марк Демидов, вежливо, но решительно прервав разговор с каким-то чиновником, вдруг отделился от толпы инвесторов и направился прямо к их небольшой группе.

Эва чуть отступила, готовясь к приветствию старых друзей. Федор тоже приветственно приподнял бокал, отвечая на широкую, искреннюю улыбку Марка.

Но в следующее мгновение Эва, привыкшая считывать мельчайшие, невидимые глазу детали, уловила странный нюанс. Вектор движения Демидова, фокус его темных, смеющихся глаз — все это было направлено не на Федора. Марк шел к Анне.

И что еще более удивительно — Платонова это знала.

Эва стояла достаточно близко, чтобы заметить, как дрогнули безупречно накрашенные ресницы телезвезды. На какую-то долю секунды, совершенно неуловимую для объективов светских хроникеров, ледяная броня Анны дала трещину. В ее глазах, устремленных на приближающегося Демидова, вспыхнуло нечто настолько пронзительное, жадное и беззащитное, что Эва невольно отвела взгляд, словно случайно подсмотрела чужую, слишком интимную тайну. Это было сродни тем самым кровавым мозолям под шелковым шарфом — тщательно скрываемая, пульсирующая боль живого сердца под глянцевым панцирем статуса.

— Федя! Я так рад — голос Марка был громким, лишенным светской чопорности. Он крепко, по-мужски обнял Федора, кивнул Эве и коротко бросил, как он рад, что им удалось выбраться из питерских туманов. Она как раз хотела пошутить про то, что вокруг замка Аброжевских туманов не меньше, но Марк уже сосредоточился на лице Анны.

— Анна, ты как всегда безупречна. Только ради этой встречи стоило организовать этот праздник.

Он обернулся к ним с Федором и по мальчишески взъерошил свои темные чуть вьющиеся волосы.

— Ну и ради того, чтобы эти двое не удрали в свой отпуск, не повидавшись со старым другом.

— Вот как? — Анна переводила изумленный взгляд с них на Марка и Эве захотелось понять, что именно так удивило Платонову.

Эве даже показалось, что возможно, эти двое связаны чувством более тонким, чем дружба. Но Марк вдруг спросил:

— А Константин не пришел? Я думал, вы будете вместе.

— Мы планировали, но у него что-то на стройке. Запускает новый микрорайон и пока пропадает днями и ночами среди своих котлованов.

— Нельзя оставлять столь красивую женщину одну на целый вечер. Так и передай ему, Анна.

— А разве она здесь одна? — вдруг вмешался Родион. — Кстати, Аня, он будто вспомнил что-то между делом, повернул голову чуть в сторону:

— Зайди завтра. Есть предложения по оптимизации эфирной сетки. У тебя такая нагрузка, а еще все эти мероприятия. Слишком плотный график, надо пересмотреть.

— Хорошо, Родион Казимирович. Но я справляюсь.

Эва замерла. Значит, вот кто решает, когда Анна выходит в эфир. Платонова едва заметно кивнула. И только на долю секунды в ее взгляде мелькнуло что-то чужое — не холод, не раздражение… скорее, короткое внутреннее сопротивление.

В этот момент Снежана чуть качнулась вперед, задев каблуком край ковра. Бокал в ее руке дрогнул, на долю секунды задержался в воздухе — и выскользнул, расплескав брызги на гостей.

Звонкий удар о мрамор. Хрупкий, чистый звук разбитого стекла.

— Ой…

Она подалась вперед, теряя равновесие и инстинктивно ухватилась за ближайшую опору, но вместо руки Анны, этой опорой оказалась сумочка телеведущей.

Тонкая цепочка звякнула, не выдержав. Сумочка с мягким звуком упала на пол и из нее высыпалось содержимое. Эва постаралась не смотреть на личные вещи теледивы. Родион оказался между женщинами первым.

— Осторожно. — Он взял Анну за локоть, чуть развернул, закрывая ее от чужих взглядов и внимательно посмотрел на лицо. — Ты не поранилась? Не хватало мне еще осколков рядом с лицом звезды телеканала. А ты, Снежана, осторожнее будь, А то, кто-нибудь решит, что телеведущие, как балерины, сыпят стекло соперницам в пуанты.

— А мы соперницы? — приподняв бровь и спокойно глядя в глаза шефу, уточнила Анна.

— Надеюсь, что нет, — рассмеялся Родион.

Снежана уже опустилась на колени, собирая содержимое сумочки Анны обратно.

— Прости, я… я не удержала равновесие… С кем угодно может случиться.

Девушка наконец выпрямилась и протянула Анне сумочку.

— Прости. И хорошо, что у нас нет пуантов. Правда? И дурацкого соперничества. — Она нервно улыбнулась и порывисто обняла Анну, словно они были подругами. Платонова обняла девушку в ответ. Если бы Эва не видела их до того, эти двое вполне могли сойти за подруг, несмотря на десять лет разницы в возрасте. Но Эва видела. И уже уловила напряжение между женщинами.

— Пойдемте ближе к сцене, здесь сейчас все уберут. А нам пора начинать, — Марк сделал легкий галантный поклон обеим женщинам и взяв под руки двух телеведущих прошел в центр. Эва и Федор хотели последовать за ними, но их перехватил директор филармонии.

И пока Федор общался по поводу запланированного на осень концерта, Эва временами кивала невпопад, не в силах отвести взгляда от двух красивых женщин за одним столиком с Марком.

Совершенно очевидно, что настоящей звездой этого вечера была Анна. И это невыносимо раздражало Снежану, как бы та ни старалась скрыть свои эмоции за новым бокалом шампанского. Платонова небрежным жестом поставила свой крошечный бархатный клатч на самый край стола, замком к себе, и полностью переключила внимание на Марка Демидова.

Вокруг хозяина вечера и главной телезвезды страны постоянно кто-то крутился. Вот к их столику подошел тучный мужчина в смокинге. Он шумно поздоровался, наклонился и по-свойски, широко обнял Анну, загораживая ее своей массивной спиной.

На несколько долгих секунд столик полностью скрылся из вида. Вокруг образовалась плотная людская пробка: мелькали дорогие пиджаки, кто-то смеялся, официанты с подносами лавировали между гостями, а Снежана, оказавшись зажатой в этой толпе, как раз протискивалась мимо кресла Анны.

Эва продолжала вежливо улыбаться директору филармонии, наблюдая за этим броуновским движением. Наконец, тучный мужчина выпрямился, людское море чуть расступилось, и обзор снова открылся. Анна по-прежнему сидела с идеальной осанкой, сдержанно улыбаясь Марку. Снежана стояла чуть поодаль, напряженно сжимая в руках свой телефон.

Все было как прежде. Идеальная глянцевая картинка.

Но Эва была антикваром и ее мозг был натренирован фиксировать малейшие изменения в пространстве. Она вдруг нахмурилась. Ее взгляд скользнул по столешнице и остановился на бархатном клатче Анны.

Сумочка стояла иначе. Она была сдвинута на пару сантиметров вправо, изменив угол. А ее тугая золотистая защелка теперь была едва заметно приоткрыта.