—1—

В теплице пахло землей и влагой. Я сидела возле маленьких росточков и вдыхала в них жизнь, прикладывая руку. Ладони выделяли мягкий свет и тепло, ускоряя рост будущих томатов. Через пару минут растение оживало, на веточках возникали завязи, а затем крупные плоды с тонкой кожицей, через которую проступали желтые прожилки.

Это был мой ежедневный ритуал, моя работа. Я была мостиком, спасающим мой народ от голодной смерти. Под моими руками вырастали томаты, картофель и многие другие овощи. Затем они отправлялись на стол к людям.

Я отдавала свою силу без остатка, выжимая себя по капельке. Но это была моя жизнь и мой долг.

Я поднялась с колен и осмотрела свои труды. Три больших корзины томатов и четыре – огурцов. Нормально, но хватит с трудом. Часть томатов сразу уйдет на семена, чтобы завтра я снова приложила руки, и под ними выросли плоды. И послезавтра тоже. Растения жили недолго – им не позволяла мертвая земля. Три года назад наша земля утратила плодородие и стала непригодной для выращивания плодов. И если бы не моя сила, не мой природный дар, народ нашего острова уже погиб бы от голода.

Мы жили бедно, нуждались в ресурсах и еде. У нас было только самое необходимое и то складывалось из остатков материалов, которые были найдены на острове при заселении. В этом нам повезло, если можно так сказать. Этот остров был практически не задет катастрофой. И люди, жившие здесь, с радостью поделились своим домом.

С радостью. Горькая ирония висела в воздухе гуще влажного тепличного пара. Да, они поделились. А потом вымерли от странной лихорадки, которую принесли с собой «гости» – наши предки. Их могилы были нашими первыми огородами. Мы унаследовали не только их кров, но и их проклятие – клочок земли, который медленно, но верно умирал вместе с нами.

Дверь теплицы скрипнула, впустив полосу слепящего солнца. На пороге стояла мать. Ее взгляд, всегда такой острый, будто она слышала не только звуки, но и сами мысли, скользнул по корзинам, а затем уставился на меня.

– На этом всё? – спросила она. В этих словах был весь мой мир: упрека, безжалостность, уныние.

Я кивнула, зная, что это значит. Значит, завтра мне придется выжать из себя еще больше. Пройти по краю, за которым не просто изнеможение, а пустота, выжженная пустота, когда пальцы отказываются светиться, а мир плывет перед глазами.

Я вышла из теплицы, и свет ударил по глазам. Наше поселение лежало передо мной – жалкая кучка хижин, слепленных из ржавых листов, глины и серого камня. Когда-то здесь кипела жизнь, о которой мы знали лишь по пожелтевшим страницам. Теперь эти руины были нашим домом и нашим щитом.

Мой народ сновал между домами, худые, загорелые, с глазами, в которых читалась одна—единственная мысль: «Продержаться бы до завтра». Я смотрела на них и чувствовала, как тяжесть на моих плечах сгущается, превращаясь в осязаемую ношу. Я держала их на плаву. Но что случится, когда мои силы иссякнут? Мы все пойдем ко дну, как когда-то пошло ко дну старое человечество, только на этот раз – в полной, безмолвной тишине.

И в этой тишине я услышала собственное сердцебиение – отчаянный, испуганный стук единственного моста над пропастью.

—2—

После работы, несмотря на усталость, я всегда ходила на берег. Я любила смотреть на вечернюю речку и проводить пару часов со своей близкой подругой. В этот раз Вики припозднилась, но пришла. На лице – усталость, в глазах грусть.

Мы сидели на коряге, втиснутой в песок, и смотрели, как вода уносит в никуда обломки прошедшего дня. Тишина между нами была не неловкой, а общей, как одеяло, которым укрывались двое замерзших.

– Снова пропал пациент, Хен, – наконец произнесла Вики, и слова ее упали в тишину, как камни.

Я испуганно выдохнула. Хен был моим соседом. Немногословный, но очень приветливый, он всегда махал мне при встрече. Хен был одним из охотников, хотя от отца я часто слышала, что он ленив и неповоротлив. Но это не мешало нам дружить с ним – я приносила ему лишний томат с теплицы, он угощал меня вкусным жареным мясом.

– И Лира сегодня с охоты принесли с раной.

– Жив?

– Жив, но его рана… Такая глубокая, что мы не надеемся даже. – она замолчала и посмотрела на меня.

В ее глазах я увидела печаль и боль. Вики работала в больнице, помогала врачам перебинтовывать раны, колоть лекарства, ухаживать за больными. Я ее за это очень ценила. Если мое замешательство стоило всего лишь одного растения, то ее – целой человеческой жизни. Она видела разное – от простого пореза до глубокой ампутации, но каждый раз рассказывала об этом с большим ужасом в глазах.

– Жаль, что у нас нет целителей, кроме тебя.

В ее голосе не было упрека, только сожаление. Да, наш народ долгие годы выживал благодаря запасам медикаментов и целителям. Но год назад умерла моя бабушка – самый сильный целитель. На ее фоне я была лишь жалкой пародией. Я могла залечить небольшие раны, но серьезные увечья и болезни – нет. И сейчас врачи использовали скудные остатки медикаментов и трав, запасы которых иссякали с огромной скоростью.

Я вздохнула. Звук вышел прерывистым, словно его разорвали изнутри. Наш народ вымирал. Мы так долго боролись за жизнь после всемирной катастрофы, унесшей миллиарды. Мы пережили огонь, пепел и радиацию, чтобы построить этот хрупкий мирок. И сейчас мы умирали так глупо, так нелепо – от того, что не могли вылечить банальную простуду, от того, что у нас кончались бинты и антибиотики, от того, что я, наследница величайшего целителя, была слишком слаба, чтобы поднять это наследие.

Я не умела исцелять людей. А точнее, умела, но ценой своей жизненной силы. Бабушка учила меня, как прикладывать руки к ране, как вызывать тепло в ладонях. Но попытки исцелить человека всегда заканчивались одним – я падала без сил, а потом долго болела. Отец за это на меня злился, кричал, что я слишком слабая. Бабушка лишь качала головой и говорила, что еще не пришло мое время.

Я очень ее любила. Она была тем светом в окне, который каждый день ждет заключенный в темнице. Я приходила к ней за утешением, когда отец в очередной раз наказывал меня за провинность, когда мать не заступалась за меня, а только равнодушно смотрела. Вечерами мы сидели у ее очага, и она рассказывала мне интересные истории, а потом я засыпала, положив голову ей на колени.

Бабушка была великим, уважаемым человеком. Она должна была стать правителем после смерти мужа, моего дедушки, но отказалась, передав правление моему отцу. Мне она говорила, что такая роль ей не по плечу, что она может повелевать цветами и ранами, а людьми – нет. И за это я ее любила больше жизни. За простоту, за заботу и ласку.

Бабушка ушла тихо и незаметно, оставив большую рану на моей душе и чувство одиночества.

Когда умерла бабушка, отец заставил меня развивать силу. Но как развить то, чего нет. Я пыталась выжимать из себя хоть половину того, что умела она, но получалось плохо. Отец так и не смирился с этим, и при каждом удобном случае напоминал, что я так и не стала настоящим целителем.

Нас спасало только прошлое, закованное в книги. Они были нашим ковчегом, уцелевшим в пожаре цивилизации. На их пожелтевших страницах хранились рецепты лекарств, которые можно было создать из растений. Но здесь был смертельный парадокс: нужные нам травы не росли на нашем острове. Чтобы добыть их, нужно было плыть на соседний остров.

Это был еще один клочок земли, оставшийся в живых, поросший дикими, нетронутыми лесами. Там мы черпали ресурсы, которые были нам так необходимы. Там была жизнь, кипевшая с такой силой, о которой мы здесь могли лишь мечтать.

Если бы у нас было время и ресурсы, этот остров мог бы стать нашим новым домом. Но экспедиции туда были сродни самоубийству. Каждый поход за травами стоил нам лучших лодок, запасов пресной воды и смельчаков, которые слишком часто не возвращались – сгинув в тумане, наткнувшись на диких животных или просто пропав без вести.

Отец называл это «бухгалтерией смерти». «Мы можем спасти десять человек сегодня лекарством с того острова, но потерять пятерых, кто его добудет» – говорил он, и народ его слушал.

И пока мы вели эти скорбные расчеты, мы были вынуждены оставаться здесь, в тени руин, довольствуясь жалкими запасами и отдавая дань уходящему дню.

Но голод был не единственной нашей проблемой. Он был лишь тихим, ползучим недугом. Настоящий шторм приходил с другого берега.

На соседнем острове, который мы хотели разглядеть, взбираясь на руины, жили наши враги. Народ сонки. Расстояние до них можно было преодолеть за пару часов на судне, но сложнее было преодолеть преграду между нами. Их земля, как говорил отец, была выжжена хуже нашей, их запасы подходили к концу. У них не было целителей, способных вырвать у мертвой почвы хоть травинку, не было Неки, в чьих руках распускались цветы.

И потому они приходили к нам. Приходили нагло по ночам и забирали наших людей из больниц и домов.

Отец, пытаясь унять панику, говорил, что сонки используют похищенных для рабского труда, пытаясь выжать из своего клочка земли последние соки. Это была логичная, почти успокаивающая версия. Версия правителя.

Но у народа были другие версии. Те, что передавались шепотом у колодцев, от которых стыла кровь в жилах. Говорили, что сонки не просто берут силу. Они ее поглощают. Что их дары, столь чуждые и пугающие, питаются чем-то иным. Что пропавшие люди – это не рабы, а ходячие батарейки, доноры, свечи, чей жир сжигают, чтобы продлить чужой миг.

И однажды они пришли к нам, чтобы забрать самое ценное – нашу природу, которую мы так бережно хранили. Они отравили наши растения, забрали плодородие у грунта. Это был удар, равносильный тому, что ощутили люди триста лет назад, когда техника обрела общий интеллект и запустила все ракеты разом. Мы словно снова пережили катастрофу. Только если наши предки погибали мгновенно от жара и радиации, то нам оставалось наблюдать, как медленно умирают наши близкие.

– Неки, как думаешь, наследник и правда придет? – голос Вики вырвал меня из мыслей. – Правда заберет нас всех и высосет нашу силу?

– Но у тебя же нет силы, – хмыкнула я, чтобы разрядить обстановку.

– Но он же об этом не знает…

Я не ответила. Притворилась, что смотрю на реку. Многие выжившие после катастрофы обрели силу. Старики до хрипоты спорили у костра: одни говорили, что произошла поломка ДНК от радиации, мутация, которая дала нам козырь в борьбе за выживание. Другие, как моя бабушка, считали, что после Всемирного Удара выжили не просто самые стойкие, а лишь те, в ком уже дремала эта искра – латентная способность, которая лишь проснулась в час гибели, чтобы передаться их детям и внукам.

Правды мы не знали. Наши знания были лоскутным одеялом, сшитым из обрывков учебников, суеверий и полузабытых мемуаров.

– Может, он уже здесь, – прошептала Вики, обняв себя за плечи. – Может, он прячется среди нас. Или… или он уже в одном из нас.

– У нас охрана везде. Если он придет, то мы услышим. И ты успеешь спрятаться. – я снова хмыкнула.

И, словно сама судьба подслушивала мои слова, раздался громкий звук сирены. Не сговариваясь, мы с Вики побежали в сторону домов.