© Alena Machoninová, 2023

Published by arrangement with

Maraton Publishing House

© О. В. Назарова, перевод, 2026

© О. Ю. Васякина, предисловие, 2026

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2026

© Издательство Ивана Лимбаха, 2026

Оксана Васякина
Другой жизни не будет

У слов веретено, ворота и время один корень, они вращаются и возвращаются. Парадокс: когда я вращаюсь, я преодолеваю время, стоя на месте. В таком случае, что такое возвращение? На ум приходят строчки знаменитого стихотворения Осипа Мандельштама:

 
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился пространством и временем полный.
 

Размышляя о лагерной прозе, невозможно не думать о пути Одиссея. Я иногда горько шучу, что по 58-й статье давали десятку, ровно столько, сколько длилось его путешествие. Одиссей вернулся на Итаку и снова отправился в путь. После освобождения зэков ждали поселения и территории за пределами больших городов. Многие, как, например, Анна Баркова, были обречены не раз возвращаться в лагеря.

Стараюсь вообразить: что такое десять человеческих лет? Дни жизни.

Я познакомилась с Аленой Махониновой, когда она переводила мою книгу на чешский язык. Последние московские пару лет я предпочитала не выезжать за пределы района и встречаться предлагала в кафе на Тимирязевской. Алена хотела увидеться: обсудить правки и выпить кофе. Я ответила: приезжайте на Тимирязевскую, Алена написала: придем. Оказалось, все годы, что я провела на Тимирязевской, Алена с мужем и псом Бобуром жили по соседству: мы ходили в один супермаркет, гуляли в Тимирязевском лесу, смотрели на пруд в парке Дубки и под шум отбойных молотков наблюдали, как меняется Москва.

В России нет города, который обновлялся бы с такой же скоростью, как Москва. Месяц назад я возвращалась на Тимирязевскую, там теперь все совершенно по-другому: на месте гаражей – спортивная площадка и просторная парковка; там, где раньше стояли скамейки, – обширная зона для детей, каучуковое покрытие и карусели. Неизменными остаются только исполинские работы Вучетича: гипсовая голова Родины-матери и покрытая серебрянкой голова Ленина. Их лиц не рассмотреть, они повернуты во двор кадетского корпуса.

Есть еще одно слово, поражающее мое воображение, – заживать: рана заживает, человек бросил пить и хорошо зажил.

Я совсем недавно о нем вспомнила, когда читала книгу «Жива ли мать» Вигдис Йорт. По сюжету мать отказывается от взрослой дочери, потому что считает ее поступки предательством: дочь не окончила юридический и стала художницей, ушла от угодного родителям мужа и сбежала с каким-то американским профессором, а в качестве жирной точки выставила картины, которые семья восприняла как личное оскорбление.

Спустя двадцать лет после разрыва героиня возвращается на родину и шпионит за матерью. Она прокручивает в голове: возможен ли примирительный разговор? Может ли мать простить ее? И если разговор таки произойдет, неужели он стянет кромки разорванной жизни? Неужели двадцать лет разлуки и взаимного непонимания поглотит безмятежная равнина? Неужели они, мать и дочь, заживут?

Дорога: воронки, этапы, пересылки.

Места: вагоны, лагпункты, лазареты.

Условия: неизбывный холод, тяжелый труд, жидкая каша, жухлая капуста и бедный хлеб.

Тело: пытки, жажда и голод, любовь, изнасилования, клопы, беременность, цинга, дистрофия.

Чувства: недоумение, отчаяние, животный страх, злость, радость и вера в чудеса.

Канонические ссыльные тексты – «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Путь» Ольги Адамовой-Слиозберг, «Жизнь сапожок непарный» Тамары Петкевич – начинаются с описания жизни, связность и покой которой рвет внезапный стук в дверь. Этот разрыв – точка, с которой начинается возвращение.

Героиня Алены, Хелла Фришер, возвратиться не желала (или не могла?), ее повесть «Дни жизни» начинается с этапа:

В тишине бессонной ночи отчетливо слышны шаги конвойного в тамбуре. Стук колес, стук винтовки. Стук… стук… —

а завершается концом срока:

…Ты вышла в темноту. За зону.

По закону жанра после этого предложения с красной строки должна начаться заключительная часть возвращения: обустройство быта, желанные встречи с близкими, реабилитация.

Ольга Адамова-Слиозберг в предисловии к книге «Путь» пишет: «Возвращение к жизни – тяжелый процесс». Фришер свою героиню на поиски прошлого отправлять не станет. И сама она ментально и буквально останется с теми, кто вместе с ней выживал в лагере, с теми, кто выжил, и теми, кто погиб. Свидетельством этого оставания будут письма к Тамаре Петкевич, которые она позволит Алене скопировать. Алена перепечатает и сохранит листы письменной речи Хеллы. Вы найдете их опубликованными на страницах этой книги.

Вернуться из ссылки, преодолеть возвращение к жизни и, наконец, зажить – дать кромкам пропасти стянуться. Но что делать, если годы ссылки – это и есть дни жизни?

Человек привязан к чужим страданиям, я пишу это потому, что сама неуемно слежу за болью окружающих, болью на экране смартфона, болью в тексте. Моя тяга к мемуарам XX века была частью моей литературной учебы, я их пытала, разбирала на составляющие, искала общие места и щупала причину связности текстов, основа которых – хаос жизни.

У этой учебы был и другой аспект. Мою страсть к прозе узниц ГУЛАГа можно объяснить чувством ужаса от наблюдения за мучением других и облегчением от непричастности. Я читала и неустанно играла в примерочную – путь зэка сродни алгоритму, на каждом уровне которого героиню пытают: на что ты способна ради выживания?

Читая, я не могла смириться с мыслью, что прожитые в заключении годы – не параллельное существование, не сон и не длительная остановка, это сама жизнь. Смиряться с этой мыслью я стала только недавно и теперь, отвечая на вопрос: неужели мгновения, которые я проживаю сейчас, – единственные, невозвратимые? – сама себе говорю: да, другой жизни не будет. Это меня страшным образом восхищает.

На могильном камне Хеллы Фришер выбиты три даты: 1906, 1937 и 1984.

В ноябре 1975 года она писала:

Сегодня 38-я годовщина гибели! <…> Ох, Томик, неужели так было, могло быть!

Под годовщиной гибели Хелла имеет в виду арест в 1937-м. Лично мне, и, полагаю, подавляющему большинству читателей ссыльной прозы, присущ интерес к жизни посмертной. Но Алена имеет интерес «поперечный», она спрашивает:

А какой была Хелла, когда ее посадили? Был ли в ее жизни после освобождения хотя бы один человек, который это помнил? Кто мог бы помнить?

Алена отправится на поиски досмертной биографии Хеллы Фришер. Но как найти жизнь, к которой не стремились вернуться, – ту, разрыв с которой не желали зажить?

Алена раз за разом будет читать роман «Москва-граница» чешского писателя Иржи Вайля. С Вайля все и началось: в «Москве-границе» он писал об иностранцах, живших в Москве 30-х. И в квартире Ри Густавовны и Роберта Давидовича в Телеграфном переулке, куда все приходили выпить дефицитного кофе и потанцевать.

Алена найдет ту самую квартиру с призрачным адресом, Телеграфный переулок множество раз переименовывали: Архангельский, Гавриловский, Котельников. Будет искать женщину с мерцающим именем: Ри Густавовна, Елена Густавовна Фришер, Хелла. И напишет:

Впрочем, иных свидетельств, кроме литературных, кроме вымышленных, у меня нет.

Алена будет рассматривать лицо Хеллы на послегибельных портретах, искать в них отблески прошлой жизни; будет получать переписанные или тайно отснятые документы из архива НКВД; будет сверять редакции «Дней жизни»; будет расшифровывать письма Хеллы к Тамаре Петкевич. В нескольких из них Алена найдет только одно имя из досмертной жизни Хеллы, но что с того? Она справедливо назовет свою находку трофеем. А в книге лейтмотивом зазвучит:

Но по прошествии многих лет все, что у меня есть, это какие-то осколки и фрагменты, если не сказать – крохи, сор и пыль…

Я завидую Алене. Зимами 2017 и 2018 годов – почему-то мне запомнились именно зимы – в метро по дороге на работу и домой я читала женские ссыльные тексты. Тогда я мечтала написать о них книгу и заранее мучилась разочарованием, я знала, что написать ее (по крайней мере, в ближайшие годы) у меня не выйдет.

Чтобы работать с материалом, природа которого отсутствие, необходим орган, отвечающий одновременно за две взаимоисключающие функции: скрупулезность и устойчивость к фрустрации. Этот орган сам не зарождается, он, скорее, натирается как мозоль. Мозоли – признак отчаяния и болезненного наслаждения: любимая мозоль = больная мозоль.

Годы жизни Алена посвятила работе с непредсказуемыми, полными тихого отчаяния и лирических умолчаний текстами – переводу советской неподцензурной поэзии. И если, как пишет сама Алена, «Москва-граница» – роман с ключом, Вайль писал о себе и собственном окружении, то стихотворения Яна Сатуновского, Всеволода Некрасова, Геннадия Айги послужили Алене отмычкой к досмертной жизни Хеллы.

Однажды в книге Ольги Медведковой «Ф.И.О. Три тетради» меня поразил эпизод, в котором рассказчица смотрит на овраг, куда было брошено тело ее бабушки. Традиция коммеморации требует поставить здесь камень или доску, тогда перекроенное пространство заживет. Но рассказчица ставить на этом месте памятный знак не желает. Медведкова пишет, что овраг, заросший травой, кустарниками, березами, и есть памятник трагедии ее семьи.

Дело не в отказе ворошить прошлое, выбор рассказчицы – не вмешиваться, оставить все как есть. Следуя уравнению Медведковой, я заключаю: любой овраг – памятник трагедии.

В письме-прощании, обращаясь к Хелле, Алена напишет:

…понемногу перестаю различать, где заканчиваются Ваши слова и начинаются мои собственные.

Все слова этой книги – Хелла.