Жилистая

В девяностые много пили. Время было такое. А с другой стороны, а когда не пили-то? Говорят, что времена не выбирают. Но, если бы вам дали выбрать, вы бы, например, выбрали другую эпоху?

Козьма Прутков не говорил фразу «В России есть две беды — дураки и дороги». Приписывают Задорнову, но на самом деле — кто знает, как оно было на самом деле?

В России 90-х была самая главная беда. И было все просто: если родители пьют, дети выживают как могут.

Нас воспитывала улица. Мы играли в «Мортал Комбат» на старых стройках. Антураж был соответствующий — пыль, грязь, кашляющие бомжи, везде торчит арматура, а мы подражаем Лю Кану и Скорпиону. Мальчик из второго подъезда упал бедром на торчащий прут, кровища хлестала не хуже чем при «фаталити», а он боялся идти домой, потому что мама отругает за порванные джинсы.

Мы жевали гудрон и били крапиву палкой. Мы звонили в милицию и через платок или фольгу сообщали о заложенной бомбе. Если умирал тамагочи, мы впадали в депрессию и отказывались идти в школу. Мы боялись заходить домой попить, потому что обратно могли не выпустить. И все знали, что если мама выходит на балкон третий раз за час и орет «Ваааааааааааадик, иди домой!» — лучше не идти, потому что будет колесование, четвертование, утопление, а затем семейное аутодафе. Как мы, черт возьми, вообще выжили?

Время было тяжелое. Мать Светы Лосевой мыла полы в поликлинике. Зарплату постоянно задерживали, а потом и вовсе заменили талонами на гречку. Сначала она устроилась на овощебазу перебирать овощи, но пришлось уйти, когда директор устроил туда своего племянника — розовощекого детину с пальцами-сардельками и расходящимися на пузе пуговицами. Потом женщина пыталась торговать видеокассетами на рынке — тоже работа на «дядю», но куда деваться. Торговля шла довольно бойко, но как-то раз неслабо наехали одинцовские — требовали «за крышу», а когда ничего не получили, опрокинули прилавок и потоптались на разбитом пластике. Конечно, хозяин вычел сумму ущерба из зарплаты Светиной мамы — проще говоря, не выплатил ничего.

Потом она работала сортировщицей на разных складах, приходила домой и падала от усталости прямо в прихожей. А потом внутри у нее как будто что-то сломалось. И она начала «фестивалить» — не каждый день, но, если уж начинала, то на неделю, а то и на две.

В такие дни Света становилась главным человеком в доме. В свои четырнадцать она умела все: поставить градусник младшему брату Пашке, сдать бутылки в приемный пункт, отмыть школьный туалет после того, как там кому-то поплохело, и при этом выучить параграф по биологии. На ней, худенькой, с остренькими ключицами и вечным «петухом», выбивавшимся из хвоста, форма болталась мешком, потому что юбку брали на вырост, а жакет — с чужого плеча, из комиссионки. Но глаза Глаза у нее были красивые — большие, серые, глубокие, как грозовое небо на картинах английских романтиков. И совершенно недетский взгляд маленького человека, который в этой жизни видел уже столько, сколько удается испытать не каждому взрослому.

Мальчишки в классе, конечно, замечали ее, но дальше взглядов дело не шло: вроде и симпатичная, но что с ней делать? Она не хихикала на переменах, не угощала жвачками, не хвасталась новенькими джинсами, не обсуждала, кто с кем «ходит», не сплетничала об учителях и учениках. Даже на дискотеки не ходила.

Немодная. Чужая. Странная.

Подруг близких у нее не было. Была соседка по парте, Ирка, «привет-привет», «пока-пока», «дай списать». Чаще всего давала. А после уроков она срывалась с места и почти первой бежала в раздевалку. Мальчишки в средней школе уже начинали курить за помойкой на заднем дворе школы или шли на спортивную площадку вместе с девчонками, где рассаживались на трубах, турниках, кто-то просто на траве. Но она туда никогда не ходила. Да ее и не приглашали.

Она сидела на последней парте и всегда что-то строчила в тетрадке. Учителя умилялись: усидчивая, внимательная ученица, не круглая отличница, в основном четверки, но и не троечница, и за поведение «хорошо». На переменках не бегает, всегда собранная, серьезная, спокойная. Да, не самая благополучная семья, мать-алкоголичка. Непонятно, на что они живут. А, кто-то говорил, девочка вроде бы подрабатывает где-то Неужели этого хватает? Ну, главное, что с успеваемостью все хорошо. Хорошая девочка.

А Света выписывала в столбик цифры. Ручка скользила по бумаге, выводя, сколько сдала бутылок, сколько нужно заплатить за свет и газ, сколько осталось до получки матери, если та не пропьет. И не забывала вполуха слушать учителя, конечно же.

Коля Ветров посматривал на нее с первой парты. Как же она неудобно сидит Очень неудобно это было делать — приходилось улучать момент, когда учитель отвлечется и быстро, словно невзначай, бросать взгляд из-за плеча, якобы что-то шепчешь другу Сашке, который сидел сразу же за ним. Семья Коли считалась «благополучной»: папа — инженер, мама — экономист, квартира на Ленинском проспекте, «иномарка», дача в Подмосковье, куда Колю увозили на все лето. Как с успеваемостью? Да отлично все было: учился он на твердые четверки (родители и не требовали пятерок, в школу не вызывают, с фингалами не приходит — уже хорошо), носил дорогие свитера из шерсти и пахло от него всегда чем-то дорогим — то шоколадом, то кожей нового портфеля.

Он влюбился в Свету в четвертом классе. Урок только что закончился, она поставила портфель на парту, и складывала в него учебники. Один из учеников, пробегая по проходу, случайно задел рукой ее портфель, он с грохотом упал на пол и оттуда вывалились стеклянные банки. Банки были аккуратно запакованы в газеты и переязаны бечевкой. Одна из банок разбилась. Он уставился на эти банки и несколько раз моргнул, не понимая, что только что увидел. Света покраснела, быстро собрала банки и осколки в портфель и убежала. А он тогда подумал, что эта девочка какая-то странная, но интересная.

В советской школе, если тебе нравится девочка, максимальная степень выражения чувств — это дернуть за косички, толкнуть в спину, задрать юбку, треснуть учебником по голове. И вовсе не из-за агрессии, а потому что иначе пока не умеешь. Потому что нужно как-то привлечь внимание, а способ неважен. Потому что девочки, даже пятиклассницы — это уже маленькие женщины, а мальчишки Мальчишки. В их задорных ягодицах еще играет детство, им внутренний ребенок пока не хочет взрослеть, будучи полностью солидарен с ребенком внешним, их чувства и эмоции вполне просты и понятны. Но у некоторых внутри уже что-то просыпалось, что-то, чему они не могли дать названия в силу непонимания, что с ними происходит. И это что-то было, хоть и непонятным, но приятным и немного странным. Именно это непонятное и заставляло некоторых рыцарей уже тогда носить за своими дамами портфели, угощать сладостями, приглашать на прогулки, помогать с уроками, если это требовалось. Но большинство все-таки шло по первому пути.

Конец ознакомительного фрагмента.