Когда в таких условиях рабочий проведет большую часть своей жизни, то его мысль навсегда застывает на предмете его ежедневных трудов; тело приобретает определенные привычки, которых он уже не в силах изменить. То есть рабочий уже не принадлежит самому себе; он всецело во власти избранного им рода труда. Напрасно законы и обычаи стараются сломить окружающие этого человека преграды и открыть ему тысячи различных путей к благосостоянию; промышленная теория оказывается сильнее их. Она привязывает рабочего к какой-нибудь одной отрасли труда и часто даже к одному месту, которое он не может покинуть, отводит ему в обществе известное положение, и выйти из него он не в состоянии. Среди всеобщего движения она делает его неподвижным.
Чем более совершенное применение получает принцип разделения труда, тем слабее, ограниченнее и зависимее делается рабочий. Прогресс промышленности влечет за собой регресс рабочего. С другой стороны, по мере того, как становится очевидным, что произведения промышленности делаются лучше и дешевле, чем крупнее фабрика и значительнее капитал, во главе промышленных предприятий, вместо прежних слабосильных и малосведующих мастеров, начинают появляться люди богатые и образованные. Их привлекает сюда величина необходимых усилий и масштаб ожидаемых результатов.
Таким образом, промышленность, постоянно унижая класс рабочих, возвышает класс хозяев.
В то время как рабочий все более направляет свои умственные силы на изучение какой-нибудь одной частности, перед взором его хозяина ежедневно открываются обширные горизонты; его умственный кругозор расширяется в той же степени, в какой суживается кругозор рабочего. Скоро для последнего достаточно будет одной физической силы и не нужно умственной, первому же необходимо образование и опыт, чтобы пользоваться успехом. Первый все более уподобляется распорядителю огромного царства, второй низводится до степени животного.
Таким образом, хозяин и рабочий не имеют ничего общего между собой, и с каждым днем различие между ними увеличивается. Они соединены лишь так, как два крайних кольца длинной цепи. Каждый занимает назначенное ему место, с которого не сходит. Один находится в постоянной, тяжелой, неизбежной зависимости от другого, словно для того и рожден, чтобы повиноваться, а другой для того, чтобы повелевать.
Разве это не похоже на аристократию?
В то время как происходит уравнение сословий в