Осень в этом году наступила сразу – без предупреждения, без бабьего лета, без прощания. Просто в один день небо обвалилось, и из него полилось. Уже третьи сутки моросило, не переставая, мелко, противно, с каким-то ожесточенным равнодушием. Автобус из района трясло по разбитой гравийке так, что я перестал различать, где кончается мое тело и начинается проржавелое кресло. За окном плыла одна и та же картина: черные мокрые деревья, серое небо, редкие столбы с проводами, на которых сидели вороны.

Вороны сидели ровно – я заметил это сразу, еще на подъезде. Не как попало, а через равные промежутки, словно по линейке. Будто ждали чего-то, высматривали. Я подумал тогда: показалось. С дороги всегда кажется.

Деревня встретила тишиной. На въезде, у покосившегося указателя с облупившейся краской, стояла чья-то собака. Я еще удивился: обычно здесь, бывало, свора выбегала, лаяла на колеса, бросалась под машину с дурашливой злобой деревенских псов, которым скучно. А эта стояла и смотрела в лес. Не на меня. В лес. И не лаяла. Просто стояла, поджав хвост, и мелко дрожала, хотя холодно не было – сыро, но не холодно.

Я вышел на остановке и пошел пешком. Чемодан на колесиках утопал в раскисшей глине, и я тащил его волоком, матерясь сквозь зубы. Мимо прополз чей-то УАЗик, старый, дедовский, с мутными фарами. Водитель не погудел, не остановился, даже не повернул головы. Я проводил его взглядом и увидел за машиной дорогу – пустую, длинную, уходящую в никуда.

В детстве здесь всегда кто-то был. В детстве дорога гудела.

Дом стоял на своем месте. Это было, пожалуй, единственное, что не изменилось. Тот же забор, только краска облупилась окончательно и кое-где штакетник заменен кусками фанеры. Та же калитка, только петли проржавели и визжали так, что закладывало уши. Тот же палисадник, только вместо цветов – высохшие стебли, которые никто не выдернул еще с прошлого года.

Я толкнул дверь. Запах ударил в нос сразу – плотный, тяжелый, въевшийся в стены. Запах старости. Так пахнет в домах, где долго живут пожилые люди: смесь лекарств, кислого молока, сырости от подпола и еще чего-то неуловимого, похожего на осенние листья, которые гниют в ведре. Я никогда не замечал этого запаха раньше. Раньше здесь пахло пирогами.

Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, усталой. За ней, в полумраке прихожей, я разглядел отца – он сидел на табурете, ссутулившись, и смотрел в пол.

– Приехал, – сказала мать. И это было не вопросом и не утверждением. Просто констатация. Как будто я мог не приехать и как будто это ничего бы не изменило.

Я обнял ее, чувствуя под руками остроту лопаток, которой раньше не было. Отец поднялся, хлопнул меня по плечу – рука у него была сухая и горячая, хотя в доме было зябко – и снова сел. Мать засуетилась, заговорила о том, что надо бы протопить баню, что картошку еще не выкопали, что зерно обещали, но кто его даст, зерно это…

Я слушал вполуха и смотрел на стены. Обои выцвели. Я помнил их яркими, с веселым рисунком, кажется, там были цветы или ветки. Теперь это были просто желтые разводы, и только в углах, где висели иконы, остались темные прямоугольники – призраки прежнего цвета.

Половицы скрипели под ногами. Каждая половица пела свою песню, я помнил их все: вот эта скрипит на три голоса, если наступить вон туда; вот эта, у печки, предательски поддается, и надо шагать шире. Но теперь скрип звучал иначе. Жалобно, что ли. Как будто доски жаловались.

Бабушка сидела в своей комнате, у окна.

– Бабуль, – позвал я. – Я приехал.

Она повернулась медленно, как под водой. Глаза у нее были светлые, почти прозрачные, и я не сразу понял, видит ли она меня вообще. Она смотрела сквозь. Потом моргнула, и взгляд сфокусировался.

– Внучек, – сказала она. Голос сухой, как осенняя трава. – А ты в лесу никого не встречал?

Я замер. Вопрос был слишком четким для ее обычного бормотания. Обычно она говорила о войне, о том, как немцы бомбили, или о том, как председатель колхоза украл мешок зерна. А тут – лес.

– Нет, бабуль. А кого я должен был встретить?

Она помолчала. Перевела взгляд на окно, за которым чернел мокрый лес на горизонте.

– Ну и ладно, – сказала она тихо. – Не надо их встречать. Они теперь по краям ходят. Ждут.

– Кто ходит-то?

Но она уже снова уплыла куда-то, пальцы затеребили край платка, губы зашевелились беззвучно. Я переглянулся с матерью. Та только рукой махнула: сам видишь.

Не знаю почему, но я подошел к окну и посмотрел туда же, куда смотрела бабка. Лес стоял черный, мокрый, и в нем что-то было. Не то чтобы я что-то увидел. Скорее почувствовал: взгляд. Кто-то смотрел оттуда, с опушки или мне показалось.

В этот момент за окном, на проводах, каркнула ворона. Я вздрогнул. Ворона сидела не одна – весь ряд проводов был усеян ими, и все смотрели в одну сторону. На лес.

В тот вечер мы сидели на кухне. Мать налила чай, поставила на стол банку варенья – прошлогоднего, засахарившегося. Отец молчал, мать говорила о соседях: кто умер, кто уехал, кто запил. Список был длинным и однообразным.

А я думал о другом. Я думал о детстве. Я вспомнил, как мы, ватага пацанов, бегали в этот самый лес. Грибы, ягоды, костры. Особенно костры. Мы разводили их на поляне, у старого пня, и сидели вокруг, глядя на огонь, и нам казалось, что мы – центр вселенной. Человек пятнадцать нас было, сестры, братья, соседские ребята. Мы болтали до утра, пели песни под гитару, которую никто толком не умел играть, влюблялись, ссорились, мирились. И лес стоял вокруг, черный и огромный, но не страшный. Он был свой. Он нас слушал. Он нам помогал.

Я тогда чувствовал это, но не умел назвать. А сейчас, сидя на кухне с остывающим чаем, я вдруг понял: лес был живой. И не просто живой – в нем было что-то большое, доброе, древнее. Что-то, что охраняло нас, пока мы сидели у костра. Что-то, что радовалось нашему смеху. Хозяин. Так, кажется, называли его старики. Леший? Нет, не леший в смысле пугалки для детей. Хозяин. Дух места. Тот, кто дает земле силу. Кто делает так, что в этой земле растет хлеб, в лесу – грибы, а в людях – жизнь.

Я никогда не верил в это. До сегодняшнего дня.

– Съездим завтра на сушилку, – прервал мои мысли отец. Голос у него был хриплый, простуженный. – За зерном. Обещали понемногу давать.

Я кивнул. И тут же вспомнил, как утром, когда я только приехал, мать говорила про зерно. И как бабка бормотала про мешок, который украл председатель. И как вороны сидели на проводах.

– Хорошо, – сказал я. – Съездим.

Ночью я не спал. В доме было тихо, только ветер шуршал по крыше шифером да половицы вздыхали, когда дом остывал. Где-то далеко, на краю деревни, залаяла собака. Потом другая. Потом сразу несколько. Лай был странный – не злой, не испуганный, а какой-то отчаянный, будто они видели то, чего не должны видеть.

Я подошел к окну. На улице – ни огонька. Деревня спала, или скорее замерла. Черные дома, черные деревья, черное небо. И на фоне этого неба – фигура. На краю огорода, у самого леса. Стояла и смотрела на дом.

Я зажмурился. Открыл глаза. Никого.

Только ветер гнал по земле сухие листья, и в этом шелесте мне почудился шепот.

– Ты чего не спишь? – голос матери за спиной заставил меня подскочить.

– Да так… не могу.

Она подошла, встала рядом, тоже посмотрела в окно.

– Мам, – спросил я тихо. – А что бабушка говорила? Про тех, кто по краям ходит?

Мать долго молчала. Потом перекрестилась на темный угол, где висели иконы, и сказала:

– А то и говорят. Раньше у деревни граница была. Тут живые, там… другие. А теперь границы нет. Людей мало осталось, церковь закрыли, за порядком никто не смотрит. Вот они и подходят. Кто по краям ходит, а кто и в дома заглядывает.

– Кто – они?

– А кто ушел, да не ушел, – ответила мать. – Кого земля не принимает. Самоубийцы, пьяницы, некрещеные. Много их теперь развелось. И старые тоже… которые всегда здесь жили, да не умерли по-настоящему. Духи, одним словом, или предки. Не знаю, как правильно.

Я хотел спросить еще, но мать уже ушла, оставив меня одного у окна. А за окном снова залаяли собаки. И в этом лае мне слышалось одно: они уходят. Хозяева уходят а может уже ушли. И теперь на освободившееся место приходят другие.

Наутро отец завел УАЗик. Старый, дедовский, с проржавевшими крыльями и мотором, который кашлял, как туберкулезный старик. Мы поехали за зерном.

Дорога была хуже, чем я помнил. Колдобина на колдобине, ямы, наполненные водой, жижа, в которой колеса вязли по самую ступицу. Мы ехали молча, только мотор надрывался да дворники скребли по стеклу, размазывая грязь.

– Здесь раньше ферма была, – вдруг сказал отец, кивнув в сторону. Я посмотрел. В поле, в окружении бурьяна в человеческий рост, стоял остов огромного здания. Крыши не было, стены почернели, из пустых оконных проемов торчали кривые балки, похожие на ребра дохлого зверя.

– Свиноферма, – добавил отец. – Тысячи две голов держали. Работали в три смены. Я там молодым начинал.