Серия «Проза Русского Севера»

© Василенко А.Ю., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Шахматы Петра Великого, или Как орёл слона ловил

Пролог

Многие на Руси хорошо знали давнюю-давнюю историю, которая передавалась московским людом из уст в уста, и в зависимости от того, кто говорил об этом, окрашивалась по-разному: то становилась она историей рождения спасителя Отечества, то, наоборот, – историей рождения посланца Антихриста. Причём главное действующее лицо этой удивительной повести был человек воистину таинственный, внушавший не только уважение своими обширными познаниями, но и страх перед предполагаемым его общением с нечистой силою.

Перед появлением в Москве был он на Белой Руси и в Польше монахом известным. Звали его Симеоном Полоцким, знали по богословским диспутам, по способности слагать всяческие оды, по многочисленным познаниям. Поэтому никто особенно и не удивился, когда русский царь Алексей Михайлович, будучи в Полоцке, обратил внимание на служителя церкви, прочитавшего торжественные стихи по случаю прибытия государя. После знакомства и довольно долгого общения последовало Симеону неожиданное предложение: переехать в Москву и стать наставником у царских детей. От подобных предложений отказываться нельзя, и Симеон стал чуть ли не членом царской семьи при горячо любимой Алексеем Михайловичем жене Марии Ильиничне Милославской. А после её преждевременной смерти и во время долгого траура царя продолжал оставаться при детях, ни на день, впрочем, не оставляя и своих научных и литературных занятий. В 1671 году царь после долгих смотрин невест выбрал себе новую жену – ту самую, которую уже давно заметил: не очень известного рода, бедную и… просто невозможную красавицу Наталью Нарышкину, с которой и обвенчался 22 января 1671 года.

…В августе перед новолунием ночи в Москве высокие-высокие и звёздные. Это спустя столетия люди забыли, какое оно бывает звёздное небо в августе. В эти дни в прежние времена люди выходили из домов и смотрели в небо. Был звёздный дождь. Минуты не проходило, чтобы на небесном куполе не оставила свой мимолётный светящийся след сорвавшаяся с немыслимой высоты звезда, другая, третья… И нужно было только успевать загадать желание, чтобы звёзды принесли тебе удачу, счастье.

Симеон в ночь с 28 на 29 августа не был монахом и строгим наставником. В тот момент он был мирянином – Самуилом Емельяновичем Петровским-Ситниановичем и занимался привычным для себя делом: наблюдал за звёздами и планетами. Особенно за Марсом. Эта планета, несущая в пространстве имя бога войны, всегда привлекала Симеона своим загадочным красноватым светом, и этот участок неба он знал хорошо. А на этот раз то ли северные, с морским запахом, ветра продули над Москвой воздух, и был он удивительно чист, то ли по какой другой причине, но Симеон впервые увидел никогда им не замечавшуюся до этого новую звезду. Он ахнул и кинулся к своим астрологическим таблицам и картам звёздного неба, потом – снова к телескопу. Ошибки не было. Звезда на картах не значилась. Он просидел до рассвета, перепроверяя себя, прикладывая своё открытие к уже известным фактам и их толкованиям. По всему выходило, что…

Утром Полоцкий направился к царю. Алексей Михайлович уже давно распорядился пропускать его во всякое время, но он знал также, что Симеон редко пользовался этой привилегией. Значит, решил он, действительно, что-то важное.

Полоцкий вошёл как-то… торжественнее, чем обычно. Да и поклонился поклоном земным, не в пояс. Царь насторожился. Но ещё более растерялся он от вопроса, который задал ему монах.

– Государь! По очень важной необходимости, не обессудь, но должен я задать один вопрос, на который нужно срочно ответить.

– И кому это нужно? Тебе, что ли? – Алексей Михайлович был в тот день благодушен: усмехнулся по-доброму.

Хороший знак, смекнул Полоцкий и, осмелев, упал в ноги:

– Великий государь! Это нужно всем, но в первую очередь – тебе!

– Мне, говоришь?.. Ну, спрашивай.

Симеон, не поднимая головы, заговорил быстро, будто боялся, что, если его остановят, он больше никогда не скажет то, что хотел сказать:

– Уж ты прости меня, государь, прости, грешного, но должен я, должен… вопрос этот проклятый, вопрос этот непристойный, вопрос: а имал ли ты сегодня ночью супругу свою, Наталью Кирилловну?

Царь дёрнулся во гневе:

– Да как ты смеешь!..

– Ответь, государь, ради Господа нашего, Вседержителя!

Алексей Михайлович запнулся от страсти, которая зазвучала в голосе монаха, помолчал, зарделся:

– …Н-ну… Да!

Полоцкий вскочил, всплеснул руками, лицо сияло:

– Слава Богу, свет ты наш, Алексей Михайлович! Могу тебя обрадовать вестью великою. Сегодня ночью открыл я новую звезду. И из расположения планет узнал, что голубка наша Наталья Кирилловна сподобилась твоего зачатия. А будет у тебя в надлежащее время сын, а именно 30 мая 7180 года от сотворения мира, а если по-новомодному, по-европейски, то 1672 года от Рождества Христова!

А потом я заснул и видел во сне, что сын твой будет знаменит на весь христианский и нехристианский мир и заслужит такую славу, какой не имел ещё никто из русских царей. Он будет великим воином и победит многих врагов. Он будет встречать сопротивление своих подданных, и в борьбе с оными укротит много беспорядков и смут. Искореняя злодеев, он будет поощрять и любить трудолюбивых, сохранит веру и совершит много других славных дел… Всё это я видел, как в зеркале, а проснувшись, я записал и представляю сие всё письменно, чтобы можно было уличить меня во лжи, если всё сказанное не сбудется!

Потрясённый царь взял написанную Симеоном грамоту, отпустил монаха, потом поручил установить над Полоцким негласный надзор, чтобы не мог он бежать куда-нибудь, оставив царя осмеянным.

Но уже вскоре главное предсказание сбылось: многомудрые дворцовые эскулапы подтвердили, что царица понесла… Кого? Царевича? Царевну? Поверить Симеону или – как бог даст? Оставалось только ждать дня, который записан был в тайной грамоте.

Когда же у Натальи Кирилловны начались первые схватки, и к царю прибежали с этим сообщением, Алексей Михайлович шутейно обратился к Полоцкому:

– А записал – 30 мая! Соврал? Ещё два дня до срока!

И поразился слезам на глазах монаха:

– Ты что скорбишь? Почти правильно ведь угадал!

– Не угадывал я, государь, правду говорил. А слёзы от того, что уж больно долго царице мучиться…

А роды, действительно, были мучительными. Врачи разводили руками, уповая на природу, церковники приобщили Наталью Кирилловну святых тайн, не надеясь на благополучный исход. Только Симеон стоял неколебимо:

– Всё будет хорошо. 30 мая родится у тебя, государь, сын, имя которому надлежит дать Пётр, ибо означает оно камень и символизирует то, что будет у него на самом деле: твёрдость духа, стойкость, победительность, силу. А теперь, государь, нам с тобой надлежит помолиться. И чем горячей молитва наша будет, тем точней сбудется предсказание!

И молились они, и плакали, после чего Симеон поднялся с колен с просветлённым лицом и твёрдо сказал:

– Осталось всего пять часов.

Однако, по истечении этого времени, когда до изречённого срока оставалась лишь четверть часа, Симеон опять начал молиться, но на этот раз – о том, чтобы мучения роженицы продлились ещё час! Разгневанный царь схватил его и поставил перед собой:

– Пошто так вредно просишь?!

И снова Полоцкий не дрогнул, ответил спокойно:

– Напрасно ты, государь, помешал молитве моей. Если царевич родится в первом получасе, то веку его будет пятьдесят лет, а если во втором – проживёт до семидесяти.

И не успел он закончить, как в палату вбежала женщина:

– Родился! Бог сына дал! Царевич! Одиннадцати вершков в длину и трёх – в ширину!

За окном ударили колокола, послышались радостные голоса, крики, началась во дворце суета, только Симеон Полоцкий стоял, высоко подняв голову, что-то говорил, и если б кто-то прислушался к его речам, то услышал бы странные слова:

– Эх, чуть бы раньше начать молиться! И пожил бы великий царь ещё двадцать лет!

Часть первая
Дебют

1

…Ввечеру ветер вдоль финского побережья оборвался резко, будто загородили его, заслонили чем-то. Сосны шуметь перестали, волна уже не кусает камни прибрежные, не шумит на откате, а лижет берег осторожно, ласкаючи. Ночь светла здесь, как повсюду летом на севере, темнеет, почитай, на несколько часов всего около полуночи, а до того – видно далеко, воздух прозрачен и чист, как в родных местах десантников Галицкого полка. Они собираются кучками, костры жгут; земляки, которые гребцами назначены, тоже присоседились. У тех – свои заботы. Шутка ли – на вёслах столько сотен вёрст пройти! И хоть есть парус, да он под берегом бесполезен: то штиль вот такой, как сейчас, то ветер постоянно направлен навстречу… Вот и приходится каждую выдавшуюся свободную минуту сорванные кровавые мозоли на горящих ладонях хоть чем-нибудь остужать, прикрывать, боль успокаивать… Тут ведь как, – если ты даже рыбачил на озере Галицком да на Волге, и руки у тебя, вроде, привычные, то всё равно ты новичок-неумёха: здесь не озеро, не река, здесь море – чужое, незнакомое, холодное, хмурое…

Костерок трещит, угольками плюётся, то и дело кто-то из тех, кто к огню поближе, хлопает себя по бокам да по ногам, чтоб не загореться, значит. А это легко может случиться, потому что все больше на Степана смотрят, Степана слушают. А тот народ веселит, тараторит на ветлужский манер, балагурит по известному закону: не хочешь – не слушай, врать не мешай!

– Не знаю, в царстве каком, но жили мы втроём, делили кусочек хлебушка: я, бабушка и дедушка. И жили мы богато, гребли деньги лопатой, жили привольно, всем были довольны. Хлеб мы иногда видали, на брусу скирды складали, а на шестке стоги метали! Во как!

А и скотом не обижены, как яйцом насиженным: двадцать пять кошек доёных и двадцать опоённых. Бывало, дед пойдёт коров поить, а баушка примется кошек доить. Да вот с ней беда случилась: верь – не верь, а один пёстрый кот игривый поскидал скирды своей гривой. Придавило баушку колосом, завопила она зычным голосом! Тут она и преставилась, даже в баньке не попарилась… Дед по ей убивается, поминки делать собирается. Чтобы сделать их на славу, заводит на напёрстке опару. А тут суседи: полно, мол, тебе горевать, не пора ли пиво затирать?

Пиво затираем. В чану распускаем, пиво было пузырно, налили двадцать пять бочек пупырных. А у нас обычай таков: про гостей наготовить блинов. И вот как напали на блины суседи, как на мёд медведи, первый блин чередом, а другой в горле колом, а третий – сами догадались да совсем отказались…

…Слушают Степана солдаты, смеются, не вспоминают о том, что они в дальней от дома стороне, про свои ладони, искалеченные вёслами, забывают. Не думают и о том, что они нынче уже не совсем солдаты, а пехотные моряки, что завтра всё пойдёт по простому закону: греби – не греби, делай так – делай эдак, поди туда – поди сюда… А вот зачем это – «туда» и «сюда», никто не говорит. Тебе надлежит сполнять, что командир скажет, фрунт держать, да в ретираду не удариться… Захар Антипов лицом в землю уткнулся, руки разбухли, кровь внутри дёргается, болят, проклятые. Он их пожалел – под себя их, под себя, чтоб теплей было, а слёзы от боли текут прямо в эту чужую землю, но никто из товарищей не видит спрятанное лицо, а стонов захаровых тоже никто не слышит: солдаты Стёпку слушают да смеются…

А вскоре уже всех сон сморил, костерочки приугасли, тлеют потихоньку, дымков тоненькие струйки поднимаются к небу и растворяются в нём, уже потемневшем. А до рассвета уже всего ничего осталось, и что этот день принесёт – никто не знает, окромя Господа.

Шаутбенахт тоже не знает. Он сидит на валуне, под сосной на взгорочке, смотрит на лагерь, на море, на тлеющие огоньки. Людей, его сопровождавших, он отослал отдыхать, самому тоже не мешало бы, да только мысли беспокойные мятутся в голове, и вопросы, вопросы, на которые надо отвечать, да нет у него однозначного ответа… Когда начиналась эта очередная партия с соперником сильным, давно уже знакомым и даже изученным, шаутбенахт был куда увереннее, чем сейчас. Обо всей предыдущей жизни что говорить, – всяко бывало. И проигрывать приходилось, и одолевать, но вот в последнее время, всю недавно окончившуюся зиму ему удавалось одерживать только победы. Неудача была только минувшей осенью, да и то – неудача ли? Просто его фигуры натолкнулись на хорошую защиту в этом самом месте, где он сейчас находится. А ведь он надеялся на прорыв именно здесь. И нет других вариантов. Противник это знает, и снова, почти год спустя, – впереди заслон. Так что правильно мы тогда сделали, отойдя малыми силами, не вступая в бой. Вовремя Боцис оценил свои возможности и не ввязался в битву, заведомо проигрышную. Теперь сил поднабрали, а противник – тот же и на том же месте, правда, уже без похороненного перед выходом в поход командира. И прорваться нужно, во что бы ни стало.

В шахмат играл он частенько. Правда, мастером в деле этом он стал вполне самостоятельно, не по наследству, хотя в их роду из поколения в поколение передавалось игровое умение. Ещё прадед его учил своего сына, частенько сиживал с ним у доски. А потом и сам сын, – его, шаутбенахта, дед, – научился. Тогда жил он ещё мальчишкой на Унже-реке, в Макарьевском монастыре, где поблизости и посейчас находится их родовая вотчина. И вот там один из монахов был весьма искусен в древней игре и обучал деда, а тот после – своему сыну передал, что узнал. Передать дальше умение своё тот не успел по малолетству наследников, но видно – какой-то перешёл интерес: шаутбенахт с детства в шахмат играть научился изрядно. И вот сейчас – ещё одна партия с давним соперником. Умным, смелым, азартным, готовым всё поставить на кон… Это бы и ничего, и не таких видывали, одно только смущало: слишком многое можно было приобрести или потерять при этой новой встрече. Ну, насчёт приобрести, – так ведь удача не всегда на твоей стороне, можно подождать и более подходящего дня. А вот потерять…

Уж так сложилось, что в этой встрече, если её проиграть или, скажем, снова уклониться, всем на свете станет понятно, что он взялся за непосильное ему дело, которому он отдал последние… два?.. нет, больше… десятилетия жизни, и успехов в этом деле он не достиг и, возможно, не достигнет никогда. На кону стояло всё, что он делал, чего добивался, к чему звал всех за собой, часто силой гнал вперёд. И если проиграть нынешним летом, то придётся наматывать жизнь свою, как канат, на кабестан, просматривать каждый вершок: где слабинка, где перетёртость, не лопнет ли при чрезмерной тяжести? А кто меру той тяжести определял? Он сам. Тогда и вина будет на нём, сполна. Начинать сначала? Ему уже сорок два года. Позади дела удавшиеся, за которые не стыдно отчитаться перед силами небесными. Макушка жизни. Но позади, пока он поднимался в гору, были и дела, которые сейчас он, пожалуй, назвал бы стыдными, вызванными мальчишеством, незрелостью, проснувшейся жестокостью, без которой не получалось победить обстоятельства. Сейчас, в возрасте мудрости и опыта, не мог он допустить ничего подобного. Он должен был выиграть эту партию, выиграть умом, расчётом, накопленным умением, хитростью, наконец!

…А огоньки угасли совсем, тишину нарушают лишь негромкие оклики часовых, ветра всё так же нет, а на светло-синем небе появились самые крупные звёзды. По всему берегу спят вповалку люди. От усталости мало кто из них видит сны. Спит ставший недавно морским десантником Стёпка, чуть ли не штатный балагур Галицкого полка. Захар Антипов тоже спит: руки, забывшись во сне, перестал беречь, раскидал их широко по земле, но и сейчас они вздрагивают, шевелятся – гребут, гребут невидимыми вёслами неизвестно куда…

И смотрит на эту картину и думает долгую думу шаутбенахт Михайлов, Пётр Алексеевич. Именно так он приказал себя называть во всех случаях, связанных с морем. И только самые близкие люди могли обращаться к нему по настоящему имени и титулу. Шаутбенахт, а по-другому – контр-адмирал, – звание флотское, морское. И получил его Пётр Алексеевич не по власти огромной, не по богатству, а за личное участие в морских баталиях: от рядового бомбардира к прапорщику, лейтенанту, капитану… И вот – контр-адмирал. Это на берегу он – русский царь Пётр, а на море – не дослужился ещё до полного адмирала. И прибыл он сюда, к этому Гангутскому полуострову на стремительной полугалере с другого берега Балтийского моря, из Ревеля… да, для того, чтобы командовать, но и чтобы опыта понабрать, поучиться. Шаутбенахт усмехнулся: об этом-то никто знать не должен. Пусть все, даже противники, видят, что царь там, где в этот момент труднее всего. Впрочем, враги пусть лучше об этом не знают.

Пётр неловко поднялся. С детства отличался он плохо развитыми, но длинными ногами, это явственно было видно при высоком его росте, больших руках, крупной голове с решительными чертами лица. Впрочем, худоба ног отнюдь не мешала ему и ходить на большие расстояния, и охотиться. Он ещё раз бросил взгляд на спящих матросов и солдат. Пусть поспят, вскакивать по тревоге им придётся уже очень скоро, задолго до рассвета… Поручил тут же подбежавшему офицеру собрать всех уже назначенных и закреплённых за группами кораблей командиров. Нужен был последний консилий перед прорывом. Ещё и ещё раз уточнить все детали, проверить всё – до последней мелочи.