Судьба – отвратительнейшая концепция, которую современный мир возвел в культ. Однако еще Эпикур в трехсотых годах до нашей эры в пух и прах разнес теорию о предопределенности жизни. Все в руках человека, а Бог, если он существует, лишь наблюдает за нашими нелепыми попытками обвинить его во всех своих неудачах. Но кто такой этот Эпикур в сравнении с сетевыми тарологами, астрологами, симоронскими практиками и прочими шарлатанами? Устаревший мертвый философ павшей империи без сайта-карточки, профессиональных фотосессий, гадальных атрибутов с АлиЭксперсса и ТикТок канала с ежедневными разборами матриц судьбы и рекламными интеграциями собственных мастер-классов. Проще говоря, у Эпикура мертвая медийка, и для двадцать первого века он никто.

Если бы я, как и многие люди, тронулся умом и заказал себе матрицу судьбы, то, судя по всем расчетам, ее энергетическим центром стала бы Глубокая Задница – новейшее созвездие где-то между Козерогом и Водолеем. Родился я щуплым и хилым; на детских фотографиях один-в-один миниатюрная версия Голлума, разве что без гнилых клыков и обвисших мешков под глазами. Через пару дней мне диагностировали защемление позвонков – я задыхался, когда лежал на спине. Однажды вечером, лицезрев в колыбельной синего, как слива, немощного младенца-уродца, мой отец, по словам матери, сам побелел от ужаса и оперативно отправился за хлебом. Два с половиной года мать моталась со мной из квартиры в квартиру: Валерий, Андрис, Раймонд, Сергей… калейдоскоп имен и лиц срослись в единого монстра нашего с ней общего прошлого. Эти бесконечные разъезды по Риге с прицепом в виде ревущего ребенка вымотали мать, и она сбагрила меня в Даугавпилс¹ к бабушке с дедом по отцовской линии. Да, мосты сгорели настолько, что даже его собственных родителей накрыло пеплом. Сперва меня подселили к ним на лето, но оно плавно перетекло в осень, потом зиму, потом весну и новое лето. Три года спустя мать как бы невзначай «обрадовала» нас женихом Томасом Вагнером – худосочным немцем с красным лицом и мелкими пустыми глазами, которого дед за спиной обзывал недобитым фрицем. Она предложила поехать с ней в Германию, но я остался в Д-пилсе².

За одно только детство я насобирал добротную коллекцию «подарков» судьбы: в пять лет грыжа, в восемь шумы в сердце, в девять аппендицит, в одиннадцать опухоль на большом пальце, в тринадцать прыгнул с тарзанаки в карьер, но веревка лопнула за два метра до воды – как итог перелом шейки бедра, год на костылях и пожизненная хромота. Вот так выглядит воистину невезучий человек, а ведь это даже не половина всей коллекции; перечислять можно до бесконечности. И будь моя воля, я бы опустил предысторию, чтобы не сойти за нытика, но без нее будет неясна моя ненависть к судьбе и причина одного судьбоносного выбора.

Так или иначе, но я умудрился дожить до тридцати: переехал в не самую престижную столицу, выучился в не самом престижном университете, устроился не на самую престижную должность юриста в не самой престижной компании, зато женился на прекрасной девушке – это, наверно, единственная настоящая победа в моей жизни.

Спустя два года в браке мы решились завести ребенка, а вчера из-за сильных схваток Иру положили в роддом. По прогнозу акушера-гинеколога она родит в течение следующих двух суток. И вот как бы на моем месте поступил нормальный, любящий муж? Скорее всего, забыл бы обо всем на свете, и с утра караулил под окнами роддома, пробиваясь в палату, а, попав туда, подобно Санчо Панса исполнял любые, даже самые абсурдные просьбы жены, после чего всю ночь до следующего утра снова караулил под окнами. Таков был и мой план, когда я, преисполненный самыми светлыми мыслями, ехал домой. Однако кто-то сверху (или снизу) злорадно так посмеялся над этим планом.

Ночью я не мог заснуть из-за смешанного чувства тревоги и эйфории, словно у меня передоз, и тело вот-вот взорвется искрящимся фейерверком. Сумка с Ириными вещами была собрана задолго до восхода солнца, а я бродил из комнаты в комнату и раз в десять-пятнадцать минут проверял время. В семь утра, когда я уже вышел из квартиры и сунул ключ в замочную скважину, мне позвонила бабушка.

– Сашка, деду плохо. Приезжай, – сообщила она в присущей себе манере: односложно и невозмутимо, но на последнем слове ее голос дрогнул.

– Ба, что стряслось? – она лишь повторяла, как мантру, что деду плохо, и я должен приехать. На просьбу передать ему трубку, отвечала, мол, у него совсем нет сил говорить.

Сперва мне пришлось поехать в роддом, но туда меня не пустили – охранник встал с противоположной стороны входных дверей и указал на табличку «Часы посещения с двенадцати до пяти». Вручив ему Ирину сумку вместе с пятьюдесятью евро «компенсации», сам я рванул через всю страну в Даугавпилс.

Пока за окнами автомобиля чередовались однообразные латвийские поля-пустыри-пастбища, я в полной тишине думал и переживал за деда. Если вкратце, то он бывший работник трамвайного депо и инвалид. В восемнадцать лет, за полтора дня до рождения моего отца, попал в аварию и потерял правую ногу по колено, левую руку по локоть и глаз. При этом каким-то образом сохранил бодрость духа, и самые яркие воспоминания из детства у меня связаны именно с дедом. Он часто болел, но всегда храбрился и никогда не жаловался. Если сейчас он не в силах даже говорить, значит, все серьезно.

Около девяти утра мне позвонила Ира. Я ей все объяснил, и она меня поддержала. Мы оба понимали, что, скорее всего, ребенок родится до моего возвращения в Ригу. Наверно, это к лучшему. Присутствуй я на родах, и что-нибудь обязательно пошло бы не так. Но разве уже не пошло?

Припарковавшись во дворе, я заглушил мотор и, слишком сильно загнавшись неприятными мыслями в дороге, не мог заставить себя вылезти из салона. Метрах в двадцати от парковки располагалась советская песочница, видавшая виды еще в моем детстве.

Перед глазами проскользнули фантомы прошлого. Дед, выстругавший для ноги палку с креплением, а для руки насадку с крюком, и я; мы д-пилские пираты, а песочница – наша бригантина. Весь двор – огромный океан с островами-клумбами, сокровищами и морскими чудовищами. Мы бороздили его просторы и брали на абордаж скамейку с бабушкой-капитаном-испанского-флота, которая, отбиваясь от нас, пыталась дочитать очередной выпуск МК-Латвии³. Сейчас песочница была без песка, а от скамейки сохранился лишь проржавевший каркас со вспухшим от влаги обломком доски. Зажмурившись, я даже почувствовал на губах соленый привкус морского бриза и рыбно-тухлый шлейф коричневых водорослей на пляже Юрмалы⁴. Мне сразу полегчало, и я вышел из машины.

Поднявшись на седьмой этаж, нажал кнопку дверного звонка – тишина. Видимо, бабушка все-таки обратилась в отшельники и сломала звонок. Тогда я постучал. За дверью послышались шаркающие шаги.

– Давай, заходи уже, а то мне сквозняком шею надует, – пробурачала бабушка, открыв дверь и тут же закутавшись в свой несменный ситцевый халат зелено-фиолетового цвета.

– Как дед? – спросил я, не заметив обеспокоенности на ее лице, скорее, недовольство, как если бы в магазине ей пробили пару товаров без скидки.

Небрежно махнув рукой, будто я спросил какую-то глупость, она пошаркала к холодильнику. На кухонном столе как раз была подготовлена чашка с остывшим чаем. Дверца холодильника открылась, и меня окатило мощным амбре просроченной колбасы и прокисшего творога. Бабушка же, не реагируя на неприятный запах, достала с верхней полки корку хлеба с тонким слоем сливочного масла; этот «бутерброд» явно лежал там не первый день.

– Ба, так как дед? – повторил я.

– Каком к верху, – отчеканила бабушка. – Ирка когда рожает?

– Скоро, – пробубнил я. – Не сегодня, так завтра.

Отвернувшись к плите, бабушка неторопливо разжевывала корку. Ее внимание, похоже, занимали не я и дед, а засохшие пятна жира на кафеле и то, чем их оттереть.

– А я говорила, зря рожаете. Погуляли бы еще. Нехрен так рано чужие жопы подтирать.

– Ну, жопа будет не чужая, – ответил я, закатив глаза. – Ладно, я пойду к деду.

Нормальные родители радуются рождению детей у их собственных детей, но бабушка с дедом считали иначе: «Ты перебесись и нагуляйся, только дураки плодят потомков до тридцати, а лучше вообще не рыпайся до сорока; дети никуда не убегут, а вот с больными суставами потом хрен за жизнью угонишься». Мою первую школьную любовь дед обозвал безмозглой нянькой для карапузов, мол, только рожать и хочет. Полина обиделась, бросила меня через подруг и год распускала слухи, якобы мы семья сектантов. В университете было проще – до моих рижских спутниц острые языки бабушки и деда не дотягивались, да я и сам тогда был лжеантинаталистом не искал серьезных отношений. Их встреча с Ирой планировалась несколько недель: я собирался с духом, готовился спорить, аргументировано и не очень, но, к счастью, Ира им понравилась. Дед признал ее хорошенькой и сообразительной, а бабушка кивнула, но наказала не рожать детей, якобы мы еще не нагулялись как следует. Переломный момент случился на третьем месяце Ириной беременности. Бабушка заметила живот и разразился скандал. Она назвала меня дураком, а дед лишь грустно хмыкнул и заперся в своей комнате. Мы поссорились, и я на полгода исчез из их жизни.

Четыре метра от кухни до дедовой спальни дались тяжело: шаг – влажная от пота кровать, шаг – мертвое, иссохшее тело, следы судорог и спазмов на окоченевшем лице, шаг – скорая, морг, дубовый гроб, похороны, шаг – рюмка водки с ломтем черного хлеба на сорок дней и фотография в рамке, последний шаг – и пустота. За пять шагов воображение обрисовало такую мрачную картину, что ноги налились свинцом, а в уголках глаз проступили слезы. С невероятным усилием воли я заставил себя постучать и зайти. Дед лежал, накрывшись пледом, и это в двадцатипятиградусную жару. Оба протеза висели на стене, а он никогда их не вешал, ведь в любой момент мог захотеть уйти. Если их вешала бабушка, они ссорились и по паре дней друг с другом не разговаривали.

– Сашка? – прошептал дед. – Я ждал тебя.

– Дед! – я рванул к нему и встал на колени рядом с кроватью.

– Рад я тебя видеть, рад… Давно ты не заезжал.

– Почему вы не позвонили раньше? Ты заболел?

– Заболел? – многозначительно спросил дед, вперив взгляд в потолок, словно с минуты на минуту к нему спустится делегация ангелов. – Нет, это куда хуже…

– Что бы это ни было, я помогу. Мы купим лекарства, я приведу врачей. Если надо, отправим тебя к маме во Франкфурт, – дед поморщился, поднял правую руку и показал фигу.

– Да погоди ты фрицам меня сдавать… не для этого тебя позвали.

– Я слушаю, – и придвинулся ближе, чтобы дед не напрягался говорить громче, чем он мог.

– Там… в гостиной. Спрятала и не отдает, гадина. Меня уже вон как разбило…

– Ну? И что там в гостиной? Я принесу.

– Да чекушка. Стаканы под кроватью. Принеси, пожалуйста, а то жить совсем невмоготу.

– Дед, ты охренел?!

Я вскочил с колен, а на лице деда расплылась широченная улыбка, и он расхохотался.

– Неплохо я тебя надул, да?

– Ира со дня на день родит, а ты херней маешься! – обижено выдал я и решил немедленно уезжать. Если не задерживаться, то успею в роддом на часы посещения. – Мне надо ехать, – добавил я и тут же выскочил из спальни, воспользовавшись тем, что дедовы протезы висели на стене, и он не мог за мной погнаться.

– Сашка! – крикнул дед, уже ничуть не хрипя. – Я ж для дела тебя позвал!

На сей раз четыре метра от спальни до кухни, а потом в коридор к входной двери я прошел без задержек. Дернул ручку, но дверь была заперта на ключ.

– Ба, открой, пожалуйста.

– А с дедом не поговоришь? – спросила она, выйдя из кухни и все еще дожевывая ту злосчастную корку с маслом.

– Нет времени, я должен готовиться, между прочим, к рождению твоего правнука.

Бабушка поморщилась при слове правнук, тем самым напомнив мне, почему последние полгода я не приезжал.

– Думаешь, он просто так эту ерунду затеял? Иди и поговори с ним. Никуда твоя Ирка не убежит. И возьми эту чекушку, чтоб ей пусто было. Неделю прятала… – она махнула рукой и вернулась на кухню. – За сервизом! – добавила она.

Подойдя к допотопной советской секции во всю ширину стены, я раздвинул ненавистные мною еще с детства оранжевые в белый горошек фарфоровые чашки. Вдоволь наглотавшись пыли, за заварником я нашел «Столичную» и вернулся в спальню.

– Вот твоя водка, дед, – и протянул ему бутылку.

– Ой, молодец! – он резко вскочил, нагнулся, подобно акробату, запустил правую руку под кровать и достал два пыльных стакана.

– Подожди, дай сполосну, – я отобрал стаканы и пошел в ванную комнату.

– Да чего там! – крикнул дед. – Раз от стряпни бабкиной не подох, то и пыль один хрен не убьет.

По пути в спальню я прихватил две табуретки для себя и импровизированного столика.

– Вот, – я поставил стаканы на табуретку, а дед зажал бутылку между ног и открутил пробку здоровой рукой.

– Другое дело! – он разлил водку по стаканам. – Ну, прозит?

– Мне за руль, – я отодвинул стакан, как на советском плакате «Нет!»

– Да от пары капель ничего не будет! Не расстраивай старого!

Дед снова попытался всунуть мне стакан, а я снова его отодвинул.

– Дорожной полиции это расскажешь. Дед, ты же меня знаешь.

Он глубоко выдохнул и кивнул.

– Да, такого везунчика еще поищи.

– Так что ты хотел? Мне правда надо в Ригу. Давай, может, я на выходных приеду?

– Погоди ты… у меня разговор есть. Как раз насчет твоего ребенка.

– Да, да, – я закатил глаза. – Слишком рано рожаем, стоило бы нагуляться и все такое.

– Нет, тут другое, – и дед сказал это так серьезно, что даже заинтриговал. – Помнишь, как я потерял ногу, руку и глаз?

– Авария, – на самом деле ничего больше я не знал, так как дед не щедрился на детали этой истории.

– Эх… – протянул он и выпил водки. – А помнишь, что в нашей семье рождаются только мальчики?

– Дед… – нарочито без интереса выдал я, так как тысячу раз слышал эту байку.

– Не перебивай! – он замахнулся культей, словно намеревался стукнуть несуществующим кулаком по табуретке. – А еще в нашей семье принято… – дед нахмурился и стыдливо отвернулся к занавешенному окну, – в общем, обряд один проворачивать.

– В Д-пилские оккультисты я не вступлю, – дед не оценил шутку и сжал стакан, а я испугался, что в меня сейчас швырнут этим стаканом.

– Оккультизм, не оккультизм, а дело важное… судьбоносное, – насупился он. – Все мужики нашего рода через это проходили.

– Слушай, – я мельком глянул на смарт-часы и увидел три сообщения от Иры. – Дед, это все очень атмосферно, но мне реально надо ехать. Ира одна в роддоме, совсем скоро родит, и мне надо быть рядом. А если придется в полнолуние мочиться на цветок папоротника или еще какой-нибудь народной дичью заниматься, я не только рождение ребенка пропущу, но и его взросление.

Дед долго смотрел на меня и усердно массировал культю.

– Ты принимал таблетки? – я подумал, что его снова мучают боли.

– Да бог с тобой и твоими таблетками, – пробубнил дед и выпил второй стакан. – Принеси-ка мне огурчиков с кладовки.

– Может, лучше ба?

– Бабка сегодня сама не своя, – дед кивнул, и я увидел, что бабушка стояла в дверном проеме с намоченной грязной губкой в руках.

Обычно она за словом в карман не лезла, но сейчас стояла, не поднимая взгляда, и молчала. И не третировала деда за водку, а ведь ему разрешалось пить только по праздникам или веским случаям, но сегодня была стандартная среда.

– Ладно.

Лампочка в кладовке не работала, собственно, она перегорела семнадцать лет назад. С фонариком на телефоне я обшарил нижние полки: крупы, макароны, консервы, десять-пятнадцать брикетов с сахаром, столько же акционного кофе, целая гора коробок самого дешевого черного чая «Tess» и пыль. Подобно любым пенсионерам, бабушка с дедом исправно готовились к апокалипсису и затяжной Третьей мировой.