Глава 1. Появление.

Ветер дико завывал в глубоких придорожных ложбинах, разнося этот тоскливый вой далеко по степи. Белый ковыль, еще не успевший выгореть под палящим солнцем, стелился под напором ветра, пригибаясь к самой земле. Упругие воздушные волны хлестали по спине, по ногам, норовя если не сбить с ног, то хотя бы прижать к земле, втоптать в нее, смешать с пылью и сухими былинками.

Ветру не было никакого дела до человека, стоявшего на вершине невысокого холма. А человек стоял – одинокий, в странной форме, непривычного глазу покроя, и задумчиво, не мигая, смотрел вдаль, туда, где линия горизонта плавилась в послеполуденном мареве.

Прямо под его ногами чернела обугленная земля. От нее все еще струился еле заметный белесый дымок – здесь совсем недавно ударила молния, испепелив сухую траву на добрый десяток метров вокруг. Только что накрапывавший мелкий, назойливый дождь внезапно прекратился, словно кто-то перекрыл небесный кран. Тишина повисла в воздухе, звенящая и неестественная, и в этой тишине человек стоял, недоуменно обводя округу остановившимся, невидящим взглядом.

После пережитого удара молнии голова его кружилась, а в висках пульсировала тупая боль. Мысли ворочались тяжело и неповоротливо, словно гранитные валуны, которые кто-то безуспешно пытался сдвинуть с места в его черепной коробке. Сам не замечая, что делает, он механически теребил пальцами пуговицу на кителе.

На взгляд обычного человека, пуговица имела странную форму: четырехугольная, с выпуклым, искусно выгравированным гербом, очень похожим на солнце, наполовину срезанное линией горизонта. Этот символ ничего не говорил его памяти, но пальцы узнавали его, словно гладили сотни раз.

Беззвучно шевеля пересохшими, обветренными губами, человек всматривался в себя, пытаясь ухватить ускользающую мысль, что-то очень важное вспомнить.

– Олег? – одними губами прошептал он, и голос прозвучал хрипло и чужеродно. – Кажется, меня звали Олегом… – он замолчал, прислушиваясь к внутреннему эху. – Нет, не так. Не так меня звали! – в голосе появилась боль.

Сознание мутилось, к горлу подступала тошнота. Где-то на периферии памяти билась мысль: его звали Олег Буревестник. Но теперь внутри него словно поселился еще один человек, чужой, но в то же время пугающе близкий. «Как я оказался в этом теле? Почему я вижу эти руки, как чужие?»

– Олег Буревестник, – билась в висках навязчивая мысль, словно заевшая пластинка. – Меня зовут Олег Буревестник.

«Не так, не так», – шептало что-то глубоко внутри, из тех закоулков души, куда не доходят доводы разума. Ответа не было. Только пустота и звон в ушах. Человек был физически один на этом холме, посреди бескрайней степи, но сознаний у него теперь было два. Одно принадлежало, судя по обрывкам видений, хозяину этого мира – тому, чье тело носило имя Олега Стального. А другое… другое было пришельцем из мира иного, современного, где он был офицером, проходил службу в батальоне связи и тоже получил удар молнии. Тот удар не убил его, а вышвырнул сюда.

– Раздвоение личности, – прошептал он, пытаясь применить к себе привычный термин из психиатрии. – Если бы всё было так просто… Это не раздвоение. Это… замена. Вторжение.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как горячий воздух обжигает легкие, и медленно пошел вперед. Стоять и ничего не делать было не в его правилах. Ни в одной из его жизней.

Путь лежал между невысоких, поросших редким кустарником холмов. Где-то там, как подсказывала память тела, находился их полевой лагерь. На ходу он ощупывал себя, разглядывал грубую ткань формы, непривычно тяжелые сапоги. Он заново познавал мир через это новое, чужое тело, постепенно принимая неизбежность случившегося. Форма была военной. Это он определил без труда: в той, прошлой жизни, от которой остались лишь смутные, как сон, воспоминания и обрывочные знания, он тоже имел отношение к армии.

У второй души, той, что была пришельцем, не осталось почти ничего осязаемого: ни имени, ни фамилии в этом мире. Только информация, странные умения и знания, которых у исконного хозяина тела, Олега Стального, никогда не было. Китель, в который он был одет, оказался сшит по типу старого доброго френча, из невероятно грубой колючей шерстяной ткани грязно-песочного цвета, который здесь, видимо, считался защитным. Брюки того же цвета были заправлены в грубые, неуклюжие сапоги с короткими голенищами.

– Второй, – решил он про себя, мысленно обозначая соседа по черепной коробке. – Буду звать тебя Вторым. А я… я Олег. Олег Буревестник. – Он помолчал, прислушиваясь к себе. – И, кажется, я говорю на его языке. Это уже хорошо.

Голова внезапно закружилась с новой, ураганной силой. Мысли спутались в клубок, и перед внутренним взором понеслись неясные, рваные образы чужого мира: какие-то здания, лица, техника. Не в силах выдержать этого натиска, человек упал на колени, сжал голову сильными, но дрожащими руками и, нечленораздельно мыча от боли и отчаяния, повалился в пыльную траву, безжалостно давя хрупкие, невесомые былинки ковыля. Форменная фуражка с мягким козырьком слетела с головы и откатилась в сторону.

– Я солдат! – вдруг выкрикнул он в небо, и в этом крике была такая смесь боли и облегчения, словно он наконец нашел ответ. Сознание прояснилось ровно настолько, чтобы выдать четкую формулировку: – Ефрейтор первого взвода, десятой роты, сто первого стрелкового полка ополчения, Центрально-Восточного округа Федеративной республики «Оранжевая» … – он запнулся, проглотив комок в горле. – Олег… Буревестник.

В тот же миг в голове вспыхнул яркий, почти болезненный поток чужих воспоминаний: главный зал какого-то учреждения, скучное дежурство, строгие лица офицеров, запах мастики и табака. Он невольно взглянул на свою грудь и увидел аккуратно пришитый на левой стороне кителя маленький погончик с единственной лычкой – металлической капелькой, поблескивающей на солнце.

«Слезы солдата», – всплыло откуда-то из глубин памяти Второго. Так в их среде называли этот знак различия – за тот тяжелый, порой каторжный труд, который приходилось вкалывать, чтобы получить это первое звание после безымянного рядового. Лычка была белой, значит, получена не в бою, а выслугой лет или за успехи в обслуживании связи. Красную выдавали участникам боевых действий. Черную… черную получали те, чья рота попала в мясорубку, и в живых осталось не больше пяти процентов. Суровая арифметика войны, даже если ты связист.

Успокоившись, он с кряхтеньем поднялся с земли, отряхивая пыль с колен. «Надо идти в лагерь, – подумал он, обретая способность рассуждать здраво. – Наверняка уже хватились, искать начали». Сознание, раздираемое на две половины, никак не могло определить, кто из них теперь главный. Внутренний спор утих сам собой, уступив место принятию. Он вспомнил, что Олегу Буревестнику недавно стукнуло сорок. Волосы на висках уже тронула ранняя седина, рост чуть выше среднего, коренаст, характер неспокойный – вспыльчив чересчур, язык острый. Потому выше старшего смены по ремонту коммуникаций и линий связи так и не поднялся. А потом всё закрутилось с бешеной скоростью: таинственная пропажа Верховного Директора, объявленное чрезвычайное положение, а следом – мобилизация.

Он вздохнул и бодро зашагал в сторону лагеря, стараясь не думать о том, что только что пережил. «Еще десять дней учений, – подумал он, пытаясь отвлечься от наваждения, – и мы вернемся в Сарькив. Домой».

«Что? Что за Сарькив?» – тут же спросил он сам у себя, и в голове послушно всплыли яркие мыслеобразы, словно кто-то включил проектор. Крупный промышленный город на юге Оранжевой республики, раскинувшийся на берегу великой полноводной реки Сары. Ее глубокое русло и широкие, поросшие камышом берега несли воду необычного цвета – ярко-желтую, переходящую в оранжевый там, где в нее попадали глинистые взвеси. Именно по имени этой реки и назвали целую территорию, впоследствии преобразовавшуюся в Оранжевую республику, что раскинула свои границы от Сары до Протвы.

Там же, в Сарькиве, жила и бывшая жена. Детей, правда, не нажили. «Может, поэтому и разведены?» – мелькнула горькая мысль, но он тут же отогнал ее прочь. А сейчас он – мобилизованный. Верховный Директор пропал без вести – так было объявлено Советом Директоров, который временно взял власть в свои руки до избрания нового или возвращения старого. Страна оказалась на грани хаоса и большой крови.

После исчезновения Верховного и начались ключевые события, прошедшие жестоким резонансом по всем сферам жизни. Начались беспорядки, и через полтора месяца на окраинах республики полыхнули большие и малые конфликты, итогом которых стало появление так называемых «черных республик».

Самоназвания у них были разные: тирании, султанаты, вольные конфедерации всех мастей, но цель преследовали одну – отделиться от центра, урвать кусок пожирнее, разграбить близлежащие территории и жить своим, вороватым умом, которого у тамошних главарей отродясь не водилось.

С того момента прошло уже полгода. Верховный не вернулся. Совет продолжал править, раздираемый внутренними склоками и борьбой за власть. Все ветеранские части и внутренняя гвардия были приведены в полную боевую готовность, но на окраины не лезли – сил не хватало, да и не хотели мараться. Армия в республике изначально была небольшой и называлась «ветеранской» – служили в ней долго, по двадцать лет и более. Рядовые – за приличные деньги, а командиры всех рангов – еще и за льготы, и за привилегии. Хочешь стать офицером – иди в военную академию или академию военных советников. Поступить туда можно было с двадцати лет, если, конечно, выдержишь конкурс. Если нет – есть шанс дослужиться до гранд-фельдфебеля на срочной и пойти по льготе. Но правительство объявило частичную мобилизацию, по поручению Совета Директоров, чтобы справиться с анархией и не дать растащить республику на куски.

По улицам всех крупных населенных пунктов ходили усиленные патрули из Корпуса стражей порядка. Их же, ополченцев, готовили на скорую руку, наспех. Пара инструкторов от стражей порядка натаскивала по вопросам охраны общественного порядка и знанию прав – как собственных, так и других граждан. Еще пара инструкторов от ветеранской службы учила обращаться с оружием и азам общевойскового боя.

Командовал всем этим бардаком господин командир шестого ранга по фамилии Собакевич. Отправили его к ним, судя по всему, как самого ненужного в действующей армии – толстого, старого, с характерным отекшим красным лицом, синими прожилками лопнувших сосудов на носу и щеках и большими вислыми щеками. Любителя «всего, что погорячее», как говорили про него бывалые.

Спустившись с очередного холма, Олег с досадой отряхнул форму, изрядно вывалянную в пыли во время недавней истерики. Лагерь уже виднелся впереди – россыпь серо-зеленых палаток возле небольшого пруда с мутной водой. Он невольно ускорил шаг и почти вбежал в расположение. В палатке-столовой, самой большой, было немноголюдно и тихо – время обеда подходило к концу.

– Эй, Олег! Ты где шлялся? – окликнул его сидевший у входа тощий как щепка ранг-командир по фамилии Мдур, командир его отделения.

«Блин, заметил, – мелькнула чужая мысль. – И что за командир отделения попался? Такой же мобилизованный хер, как и все мы, только пронырливый, до ранг-командира с рядового дослужился. Скользкий тип».

– Ешь давай быстрей, – продолжал вещать Мдур, цепко оглядывая Олега. – Сегодня сворачиваемся. Приказ.

«Отлично!» – Олег мысленно возликовал и быстро получил в раздаточной невкусные, жидковатые щи. Пахло от них консервированной капустой – согласно меню, написанному от руки шариковой ручкой, именно «из свежей» они и должны были быть. «Опять эту бурду из банок достали, – подумал он, морщась. – Жрать совершенно невозможно». Но изысков в полевых условиях ждать не приходилось. Перловка на второе, к счастью, разварилась хорошо, хотя мяса в ней было кот наплакал. В основном попадались куски вареного сала, подозрительно поблескивая на свету жирными боками.

– «Значит, скоро домой, в Сарькив», – думал Олег, торопливо работая ложкой и чувствуя в себе присутствие обоих.

– Становись! – взревело за тонкой брезентовой стенкой палатки так, что задрожали кружки на столах.

– Е-п-р-с-т! – выдохнул Олег, допивая остывший компот. – Вот же блин. Бегу, бегу…

Когда он, на ходу вытирая губы, выскочил наружу, на небольшом, вытоптанном до каменной твердости плацу уже царила суета. Строились ополченцы, подбегали опоздавшие. Рядом стоял грузовик-трехтонка, с которого бойцы разгружали длинные деревянные ящики. Оружие и боеприпасы.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – прошептал Олег старую фразу, услышанную когда-то в глубоком детстве от прабабки. Смысла ее он не понимал, но интуитивно уловил – случилось что-то, что круто меняет привычную жизнь.

Когда, наконец, все построились, на плац, тяжело переваливаясь, вышел раскрасневшийся, разъяренный комшеранг Собакевич.

– Слушать всем! – гаркнул он так, что у сидящих на крыше грузовика ворон чуть инфаркт не случился. – Сто первому батальону мобилизации в составе десятой, одиннадцатой и двенадцатой рот, получить штатное вооружение и с двадцати ноль-ноль совершить марш в направлении города Сарькива!