Книга или автор
3,0
1 читатель оценил
213 печ. страниц
2019 год
16+

Господи, помилуй!

1

… На крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четвероугольная, сизая, фантастическая громада – Сухарева башня1. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, все хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не могло противиться.

Михаил Лермонтов.

Я сплю. Представь меня таким, милый читатель. Ненадолго. Для начала. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Теперь просыпаюсь. Словно я вещь, которую вдруг достают из древнего шкафа и, встряхивая, ещё и выворачивают наизнанку. Чувствую недоумение, а через миг ещё и тоску. Будто бы аккорд из скрипа дверцы зазевавшегося пыльного шкафа и звука выдвигаемого ящика отозвался во мне. Не люблю просыпаться.

Сон, где стою на берегу таинственной реки, проглочен миром коварных, громоздких предметов и заперт в молчаливый до времени шкаф. Навсегда.

И что же? Не всё так печально и уныло для сновидца, выдворенного из ночного вояжа. Открываю глаза. Мир распахивается – и вот я уже вернулся из ночного путешествия. Вывернулся. Как та самая вещь. Иногда со мной остаётся чемодан. С ночными видениями. Как ни странно.

Однажды – не усмехайся, любезный читатель! – в таком сне явился человек с бородой, Федор Михайлович. Надеюсь, догадаешься, о ком речь. Снилось, что выхожу я из «Сухаревской» и тут же, на улице, у ограды Троицкой церкви, вижу его. Улица пуста, а он разгуливает. Один. Ничего себе старичок, старомодный для многих. Видел бы ты его затёртое пальто! Пальто на вате2. Пожалуй, мы из одного шкафа, подумал бы я, если бы сразу проснулся. Долго беседовали. Правда, больше он говорил. Все слова жадный сон себе оставил. Желаю вспомнить, но нет – всё дальше и дальше сказанное. Ускользает, как время. Истончается, как память. Уходит во тьму, как жизнь.

С тех пор я думаю о чудодействе слов в отношении всего, что хитрое время успевает быстренько отуманить и запрятать в свои ящики и шкафы. Как удается писателю похитить читающего из мира коварных предметов и отправить в утаённый мир? Вам сейчас явилось ужасное предложение. Может ли «ужасное предложение» «явиться»? Не может, полагаете? Я пишу плохо? Тускло, сбивчиво и невнятно? Безусловно, это жуткий косяк, синтаксическая катастрофа. Кто-то, читая, сморщится и, надо думать, обругает меня не самыми лучшими словами, но оставлю как есть, не буду исправлять. У меня должны быть ненавистники – это, милостивые господа, укрепляет меня! Малолетняя глупость, замешанная на причастности к Слову, просыпается, открывает глаза и крепнет. Глупость вызывает интерес. Надеюсь, мой слог выправится и станет выразительным. А может, Федор Михайлович эдаким мощным пинком закинет меня в русскую литературу? Судя по всему, она, родная словесность, совсем в этом не нуждается.

Позволительно ли в наше время уподобиться в слоге, к примеру сказать, Пушкину? Добиться той же прозрачности и ясности в замыслах и словах? Смею предположить, что с тех пор что-то внутри и снаружи этой жизни поменялось. Усложнилось. И начинка, и упаковка. Как у шоколадного батончика, призванного вести как к простым пищевым удовольствиям, так и к миру мечты, где есть счастливые встречи, уютные посиделки, где беседы ни о чём полны значений, а дорога в никуда оказывается выигрышным лотерейным билетом. Пишу о батончике, так как изрядно голоден.

Наступает блаженный, сладкий миг, когда вываливаешься не из шкафа, а из школы после невероятного числа уроков – и никуда уже не спешишь. Усталость и голод. Долгожданная свобода. Кофе, булочка и дружелюбный читатель – вот что сейчас может стать для меня источником удовольствия.

Где же действие? Вступление, пожалуй, пусто и затянулось. И ему суждено откладываться в моем странном дневнике, врастающем в книгу.

Самое время представиться. Я Брюс3. Это фамилия. Зовут меня Иван. Мне почти семнадцать лет. И сейчас иду из школы домой. Приходится скрывать, где живу. Но вам расскажу. Живу в замке4. Забавно звучит? Так уж, как говорится, повелось много столетий тому назад, и я тут ни при чём. Примите как факт.

Иду по Сретенке, останавливаюсь у заветного окошка, где на подоконнике меня ждут цветы.

– Ах! Ванюша вернулся. День совсем склонился к вечеру, значит. Как он на нас смотрит! Всё ли хорошо у тебя, наш сладкий? Устал, наверное? – лепечут цветы.

Естественно, слышу такое только я.

– Да, милые. Можете засыпать. Зовите Петровича, чтобы открыл мне.

– Он уже ковыляет, старый. Иди сам. Сегодня кареты не будет: дорога свободна. Мы тебе песню придумали. Споём как-нибудь, когда солнышко будет светить.

– Хорошо, мои красивые! Я вас тоже порадую как-нибудь, нарисую… Таких, как вы, больше нет.

Цветы молча закрываются, складывают свои легкие, прозрачные лепестки, пронизанные сетью сосудов, а я решительно сворачиваю со Сретенки в малолюдный переулок, оглядываясь. Действительно, никого сегодня нет, никто не мешает. Тишина и благодать. Еще раз сворачиваю – передо мной железная дверь с еле заметным гербом, покрытая ржавчиной и изрисованная какими-то большими бестолковыми детьми. Стучу железным кольцом три раза. Где-то вдалеке раздается тихий скрежет, и я слышу, как стонет и поворачивается несколько раз в глубине двери железный ключ. Дверь тихонько приоткрывается, пуская наружу запахи горячего воска, – за ней в полумраке плывёт Петрович, морщинистый молчаливый старик, замковый дворецкий. Иногда он может прошелестеть губами: «Как дела?» Мой ответ его не интересует. Он спрашивает, не задумываясь и забывая тут же о том, что спросил и что я ответил. Он тенью исчезает за тяжелыми шторами, чтобы сразу лечь в маленькую кровать, а я иду узким длинным ходом под землей.

Приходится пользоваться тайной галереей много лет. Этот ход – настоящий лабиринт, в нём несколько ловушек на случай случайного или продуманного проникновения незваных гостей. Говорят, ловушки придуманы мамой: она самолично занималась вопросом, размышляя о поведении людей в лабиринтах, читая трактаты, консультируясь со знатоками. Сколько выдумки, задора и коварства вложено в совершенствование ловушек! Выглядит это бесчеловечно и хитро, к моему сожалению…

Мать рассказывала, что раньше-то, на заре её туманной юности, всё было просто: попавший в ходы замка сталкивался с обаятельными, улыбающимися работниками советского торгового распределителя для избранных – Гошей и Зиной. Эти двое вырастали вдруг, прямо из-под земли, в сказочном свете среди сияющего чертога изобилия5 свежих продуктов и заграничных вещей. Незваный визитёр, сражённый волшебной картиной наповал, полностью терялся, как ребенок, забывал себя и всё другое – и потом, уже счастливый, ослеплённый, оказывался не пойми как, совершенно внезапно, на пустынной улице где-нибудь в Бирюлёве, сжимая в руках пакеты с банками шпрот и с коробками, где лежали финские сапоги. Это было, по-моему, гуманно, по-советски.

В последние годы мать ломала голову, обдумывая принципы действия новейших ловушек, так как фокусы с сырокопчёной колбасой и доморощенными джинсами «Ливайс» были отправлены в утиль вместе с ушедшей на задний двор эпохой социального авангарда. Тревога матери росла пропорционально стремительности жизни, осаждавшей замок и грозившей взятием мифическим врагом одной из башен, подземелий и чего-то ещё от священной плоти нашего каменного гнезда. «Ни одного камня врагу!» – вот что хотела выкрикнуть мать, защищая патриархальный мир.

Враг прятал лицо, нацепив маску благочестия. Мать, почтенная женщина, ранее спокойная, далёкая от обманчивой повседневности, теперь пристально всматривалась в пространство, обступившее замок со всех сторон, говорила об опасностях и не по-христиански негодовала, доходя до крика, особенно при случайном просмотре федеральных телеканалов, обращаясь сама к себе: «О ужас! Она теперь в сенате6 сидит, эта лицемерная жаба Писулина! Не так давно на болоте грелась, под кустом клюквы. Ты же есть, Господи! Это избиение младенцев при царе Ироде7, не иначе! Какой колдун вытащил её из трясины, люди добрые?!»

Мать, бледнея, заявляла, что опасностей премного вокруг и она упрямо кружит неподалёку. Чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость, зависть, лень – вот греховные страсти, вокруг которых танцевала пытливая мысль моей задумчивой матушки. Склонившись над планшетом, затаив дыхание, она читала священные книги и жития, листала схемы и картинки вроде «Греховные страсти и борьба с ними, по учению преподобного Иоанна Лествиничка». Она мудро считала, что, понимая природу низменных страстей, отделяя их друг от друга, осмысливая в подробностях, можно выстроить уже безотказную и вечную систему ловушек для тех, кто хотел бы проникнуть в замок без приглашения или с темными замыслами.

«Придумываешь искушения для человеков, маман? Аки диавол? Кто тебя наущает, признавайся?!» – шутил я. Она, вроде как припоминая что-то, смотря вдаль, серьезно отвечала: «Никто без искушений не может войти в Царствие Небесное. Искушение подобно огню, очищающему золото!» Я был готов рассмеяться: «Чтение тебе идет на пользу! Ты, однако, большая мастерица плетения словес, настоящая красноречивица! Нам это грозит постом и молитвой? Будем пить чай без сахару и без конфект?» – «Как Бог пошлёт!» – «Он пошлёт кого-то в магазин, в бакалею, а может, пошлёт куда подальше. Однозначно!» – «Ну ты, лентяй болтливый, отправляйся делать уроки!» – «Ты как Господь. Посылаешь меня. Не будь горда и тщеславна… Кстати, какая ловушка для гордых и тщеславных?» – «Дверь со ступенькой вверх, инкрустированная стразами, с надписью «VIP» в коридоре». – «И куда эта дорога ведёт?» – «На скользкую крышу в Москву 1937 года8, откуда видны настоящие звёзды». – «А ведь заманчиво, что ни говори!» – отвечал я, отправляясь в свои покои.

То, что я пишу, фактически дневник, с небольшими отступлениями для полноты картины моей жизни. Надо признаться, отступления застилают канву событий дня.

План на оставшееся к вечеру время прост: поскорее сделать уроки, посидеть за столом с маман, ведя кроткую беседу о том о сём, а потом улизнуть на вечернюю прогулку. На днях я нашел в своих школьных тетрадях плотный конверт, на нём было выведено: «Ивану Брюсу. Прочитай, когда будешь один». Внутри конверта был кусок распечатанной на принтере карты, с оборванными краями, и записка. На карте видны были кресты, отмеченные красными чернилами. Записка нацарапана кривым почерком, и её содержание таково: «Иван! На карте показаны места, где меня можно встретить или не встретить такого-то числа, в такое-то время. Сообщу любопытное. Приходи обязательно. Твой осведомлённый друг».

Это же глупый розыгрыш… И ничего другого… Но в любом случае любопытно… У всего есть причины или цели. Возможно, не всё так просто, как кажется поначалу. Какими фактами я располагаю? Каковы гипотезы? Трудно отделять факты от догадок внутри кружащих мыслей. Но всё же. Где подложили письмо? Предполагаю, что в школе. Там сделать подобное совсем не трудно. А если в замке? Мама или ещё кто-то? У нас завёлся лазутчик? Ну нет, это невероятно. Но не исключено. Школьный вариант полностью связан с розыгрышем? Я смотрю на крестики, вцепившиеся красными лапками в отдельные точки измятой карты, и начинаю понемногу сознавать, что расставивший крестики либо уже точно знает, где я живу в тайне от всех, либо весьма близок к этому. Та-а-ак! Как говорится, опасно. Тонкий запах чего-то тревожного, неуловимого и то же время странно знакомого точится из конверта и выскользнувших из него бумаг. Мамина паранойя заражает меня!

Допустим, не розыгрыш, а коварные планы. Каковы цели? Пробраться в замок, найти ходы в него? Изучить моё поведение, выслеживая меня? Пробудить любопытство и заманить в ловушку? Выкрасть меня? Или всё намного проще?

Попробую соединить пересечения крестов друг с другом: выходит непонятная фигура, и она ничего не объясняет, кроме того, что я, возможно, буду двигаться от одного креста к другому. На это и рассчитано? Есть места, где я неизбежно буду появляться, двигаясь от одной точки к другой. Вот оно что! Значит ли это, что эти неизбежные маршруты являются искомыми для тех, кто задумал ловушку?

«Мам, я на полчаса!» – «Долго не гуляй, сынок!»

В этот раз без кареты никак не обойтись: кто-то ходит поблизости, за этим зорко следит Петрович в своих дрёмах. Старик обладает даром ясновидения во сне. Зевающий, он смотрит мне вослед и напутствует бесцветным шелестом слов: «Ваня, выходи на углу». Карета – это одно название, хотя внешне она весьма похожа на древний, музейный снаряд для передвижения. Карета не всегда видна: она то видна, то нет стороннему, уличному наблюдателю, иногда не видна вообще. Ты выпрыгиваешь из неё, и вот с этого мига действует привычная физика обычных людей – иллюзии, наводимые скрытыми силами замка, его хитроумные голограммы перестают действовать.

Уже давно стемнело, и легкий ноябрьский мороз остудил воздух. Я никуда не тороплюсь, стою в неприметном месте на улице и наблюдаю за прохожими и автомобилями. Буду ждать, затаившись. Я рассчитываю на то, что некто пройдет или проедет мимо и как-то выдаст себя: затянувшимся взглядом, медлительностью либо, наоборот, порывистостью… Ничего необычного вокруг, кроме полицейских автомобилей: они едут очень медленно, притормаживая, и сидящие в них неподвижно смотрят на прохожих. Так они обычно колесят по городу, им до меня нет никакого дела.

Обзор внезапно становится половинчатым: часть улицы закрыта остановившимся темным фургоном «Фольксваген» – тут же другой фургон появляется в нескольких шагах от первого. Я в ожидании. Мне кажется, что это связано со мной, и я быстро двигаюсь в темный переулок. Оглядываюсь – и обнаруживаю медленно ползущие авто в ту сторону, куда я собирался скрыться. Порывисто разворачиваюсь и быстро иду назад, туда, где остановились фургоны: я хочу заглянуть за стекло и увидеть лица, но страх проносит меня рядом – вижу темные, застывшие внутри фигуры. Останавливаюсь в людном месте – на меня натыкаются прохожие. Достаю телефон, чтобы делать вид, что в него погружён, а боковым зрением продолжаю следить за происходящим. Тут с очевидностью замечаю нескольких атлетически сложенных мужчин в неприметной, но дорогой одежде: они идут в мою сторону, беседуя друг с другом. Пора бежать!

На моё счастье, рядом тормозит маршрутка, куда я запрыгиваю последним. Маршрутка мимолётно отъезжает от тротуара, а я наблюдаю замешательство преследователей. Через минуту темные фургоны показываются вдалеке, позади. Прошу водителя остановиться, и снова мне везёт: пешеходный переход горит зелёным, и я пересекаю улицу внутри группки людей. Справа – Церковь Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках, и туда я мигом вбегаю. «Спрячьте меня, матушка, ради Бога!» – обращаюсь к недоумевающей строгой пожилой женщине у свечного ящика. «Поскорее, пожалуйста!» – добавляю я. Кажется, моё испуганное лицо заставляет её быстро действовать. «Иди за мной, мальчик», – отзывается она мягким голосом.

Попадаю за какую-то стремительно закрывшуюся дверцу в изрядно темную комнату, где пахнет ладаном. Нахожу на ощупь стул и усаживаюсь на него. «Ничего себе приключение! Какой всё же я дурак!» – бормочу под нос. Достаю телефон и снова прячу его, понимая, что свет экрана будет заметен тому, кто заглянет сюда.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
254 000 книг 
и 49 000 аудиокниг