Глава 1. Ночная смена

Больничный коридор обдал Анну Никоновну холодным стерильным воздухом. Март 1975 года выдался промозглым и затяжным, но здесь, в режимном крыле больницы 4-го управления Минздрава, времена года не имели значения. Постоянная температура поддерживалась системой вентиляции, чистота — руками санитарок, тишина — молчаливым согласием всех, кто здесь работал. Анна поправила воротничок белого халата и машинально проверила, не выбилась ли прядь из аккуратно уложенного пучка волос. В этот поздний час полированный линолеум блестел под лампами дневного света, отбрасывая блики на стены, выкрашенные в зеленовато-бежевый цвет — оттенок, который, кажется, существовал только в советских больницах.

Каблуки туфель отбивали чёткий, уверенный ритм — негромкий, но отчётливый в ночных коридорах и принадлежавший только ей. Анна давно заметила, что походка меняется в зависимости от того, насколько человек уверен в праве находиться здесь в этот час. Медсёстры ходили торопливо, почти на цыпочках, стараясь не нарушать тишину. Санитарки шаркали — усталые ноги в разношенных тапочках едва отрывались от пола. Врачи на ночных дежурствах — тяжело, с нарочитой уверенностью, за которой стоял страх перед внезапным ухудшением состояния пациентов. Анна Никоновна ходила иначе — размеренно и точно, с выверенностью, наработанной за полтора десятилетия. И только она знала, сколько усилий стоила эта выверенность.

Режимное крыло располагалось в дальнем конце главного корпуса, на четвёртом этаже. У отдельного лифта стоял человек в сером костюме с характерной выправкой офицера 9-го управления КГБ — из тех, кого называли «девятками». Второй дежурил у лестницы — молодой, подтянутый, с едва заметной выпуклостью под мышкой левой руки. Анна кивнула ему, назвав по имени-отчеству. В ответ — короткий кивок, ни улыбки, ни вопроса. За пятнадцать лет она выучила их кодекс: минимум слов, максимум внимания. Но знала, что под сдержанностью скрываются обычные мужчины с семьями, болезнями, проблемами, — и умело использовала это знание.

Днём здесь царила деловитая суета — консультации, обходы, назначения. После полуночи всё менялось. Дневной свет сменялся тусклым ночным — включали только каждую третью лампу, углы погружались в темноту. На закрытом этаже лечились те, для кого не существовало обычных советских больниц: высокопоставленные партийные работники, генералы, директора крупных предприятий, дипломаты из дружественных стран. И проводились процедуры, не значившиеся ни в одном медицинском справочнике.

Анна сбавила шаг возле поста дежурной медсестры. За стеклянной перегородкой над журналом склонилась Нина Петровна — немолодая, с морщинистым лицом и взглядом, за тридцать лет привыкшим не замечать лишнего.

— Добрый вечер, Нина Петровна, — голос Анны звучал ровно и спокойно, как и полагается врачу высшей категории.

Медсестра подняла глаза, кивнула и тут же с преувеличенным вниманием вернулась к записям.

— Товарищ из семнадцатой уже прибыл. Полчаса назад, — произнесла она, не поднимая взгляда. — Давление в норме, пульс ровный. Жалоб не предъявлял.

«Товарищ из семнадцатой». Ни имени, ни должности — номенклатурный пациент без лица и личности, номер палаты — и ничего больше. Так работала система в этих стенах: не называть, не упоминать, не фиксировать ничего, что могло бы когда-нибудь стать уликой. Документация по таким визитам хранилась отдельно, в сейфе главврача, под кодовыми обозначениями.

— Хорошо. Я проведу восстановительные процедуры, как обычно, — отозвалась Анна, поправляя манжет на левом рукаве. Под накрахмаленной тканью скрывался тонкий золотой браслет — единственное украшение, которое она никогда не снимала. Подарок от человека, чьё имя не произносилось вслух.

Нина Петровна кивнула и повернулась к шкафу с документацией. Спиной к коридору — а значит: не видела, не слышала, не знает. И через час, когда дверь снова откроется, — тоже не увидит и не услышит.

Анна продолжила путь. Коридор заканчивался развилкой. Налево — палаты для обычных процедур, тех, что вносились в истории болезни. Направо — блок для «восстановительных», о которых никаких записей не сохранялось. Свернула направо. Здесь было всего три двери с маленькими латунными табличками: «Процедурная 1», «Процедурная 2», «Процедурная 3».

За ними существовала другая больница — не упоминавшаяся ни в одном официальном отчёте. Комнаты, где лечили не столько тела, сколько растревоженное самолюбие влиятельных мужчин, где назначались не лекарства, а особые виды утешения, и где восстановлением считалось то, что за пределами этих стен назвали бы иначе.

Анна остановилась перед дверью с табличкой «Процедурная 2». Глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Отработанный ритуал: одёрнула халат, проверила причёску, расправила плечи, слегка приподняла подбородок. Переход из одного состояния в другое — из доктора Ставицкой, терапевта высшей категории, в Анечку без фамилии и звания, женщину-услугу из закрытого перечня привилегий для партийной элиты.

Под халатом было дорогое французское бельё — кремовые кружева, шёлк, тонкие бретельки — контрабанда, провезённая через полдюжины границ в дипломатическом багаже. Подарок от одного из «пациентов», считавшего, что женщина с такой внешностью не должна носить советское хлопковое бельё блёклых расцветок. Анна редко принимала подарки, но этот взяла. Бельё скрыто от посторонних глаз — маленькая тайна, последнее доказательство того, что выбор ещё существует.

За дверью ждал очередной мужчина, облечённый властью, который видел в ней не врача, а красивое тело, доступное благодаря его положению. Анна давно научилась позволять им так думать. Проще и безопаснее.

Она открыла дверь без стука. В особых палатах не стучали — стук подразумевал границу, а здесь границ не существовало.

«Процедурная 2» лишь отдалённо напоминала больничную палату. Кровать шире стандартной, с немецким ортопедическим матрасом. Вместо казённых серых одеял — белоснежное постельное бельё, вместо типовых тумбочек — антикварный столик красного дерева, вместо больничных занавесок — тяжёлые бархатные шторы, когда-то бордовые, выцветшие за годы до приглушённо-винного. На потолке — лепнина и жёлтое пятно от давней протечки: даже в привилегированных палатах сантехника оставалась советской.

Единственное, что выдавало медицинское назначение комнаты, — капельница в углу, пустая и ненужная, но готовая к использованию. В случае проверки она становилась алиби: здесь пациентам вводили особые витаминные составы, требующие уединения и покоя.

В глубоком кресле у окна сидел грузный мужчина лет шестидесяти. Обрюзгшее лицо с мешками под глазами — многолетнее употребление коньяка и ночные застолья. Редкие волосы тщательно зачёсаны набок. На столике — начатая бутылка и два хрустальных бокала, неизменный ритуал каждого визита.

Пиджак с орденскими планками висел рядом на спинке стула. Пять разноцветных полосок: орден Ленина, два Трудового Красного Знамени, «Знак Почёта», медаль «За доблестный труд». За каждой — годы аппаратных интриг, своевременных рукопожатий и молчания, когда требовалось молчать.

Анна затворила за собой дверь. Мужчина в кресле оторвался от бокала и поднял глаза, скользнув взглядом по её фигуре с неизменной смесью вожделения и снисходительности.

— А, Анечка, — голос оказался неожиданно высоким для такой комплекции, с хрипотцой заядлого курильщика. — Заставляешь ждать товарища Кулагина. Нехорошо.

Заместитель министра среднего машиностроения. Десятки закрытых НИИ — под его началом, от одной подписи зависят судьбы целых городов. Раз в месяц приезжает на «профилактический осмотр» и каждый раз просит именно доктора Ставицкую.

— Прошу прощения, товарищ Кулагин. Срочная консультация в реанимации, — солгала Анна. Он не проверит. Никто не проверял — часть негласного уговора: они делают вид, что покупают её время, она делает вид, что приходит по собственному выбору.

— Ну-ну, всё с вашей реанимацией, — махнул рукой с толстыми пальцами — на одном поблёскивал золотой перстень с рубином. — Раздевайся давай. Времени в обрез, к утру должен быть на совещании у товарища Киреева.

Анна кивнула. Лицо оставалось бесстрастным. Много лет назад она научилась разделять сознание и тело, существовать одновременно внутри и снаружи. Пока руки механическими движениями расстёгивали пуговицы, сознание отстранялось, уходило вглубь, туда, где никто не мог достать.

В голове звучала ария из «Пиковой дамы» — музыка, которую ставила на проигрывателе в те редкие вечера, когда оставалась дома одна. Четырёхкомнатная квартира на Чистых прудах досталась от отца — привилегия бывшего члена ЦК, — но и привилегии требовали платы. Должность в больнице 4-го управления, импортные лекарства для отца, место Елены в институте — всё держалось на её готовности приходить сюда по ночам. И она приходила и платила — каждый раз напоминая себе, что делает это ради детей, ради отца. Ради будущего, которое в этой стране строилось не столько трудом, сколько связями.

Халат соскользнул с плеч. На мгновение Анна замерла, поймав своё отражение в оконном стекле. В полутьме она выглядела моложе своих сорока: стройная фигура, которую поддерживала ежедневной гимнастикой, тёмные волосы в строгом пучке — сейчас начнёт медленно вынимать шпильки. Бледное лицо с высокими скулами и тёмными глазами, в которых не осталось ничего, кроме усталости, невидимой для мужчин вроде товарища Кулагина.

— Давай-давай, не тяни, — поторопил Кулагин, отхлебнув из бокала. — И музычку бы включить. У тебя там была пластиночка хорошая, итальянская…

Анна подошла к проигрывателю и поставила пластинку — контрабандная запись Марио дель Монако. Ещё одна привилегия закрытого этажа: музыка, которой не было на советском радио.

Первые ноты арии Каварадосси из «Тоски» наполнили комнату. Анна закрыла глаза, позволив музыке унести сознание далеко отсюда. Потом открыла — и начала расстёгивать блузку.

Пальцы двигались в такт музыке, перламутровые пуговицы расстёгивались одна за другой. Блузка распахнулась, открыв кремовый шёлк бюстгальтера с тончайшим французским кружевом по краям чашечек. Сняла, аккуратно повесила на спинку стула. Расстегнула юбку — та соскользнула вниз, открыв плавную линию бёдер в шёлковых трусиках в тон, с такой же кружевной окантовкой и маленьким бантиком посередине. Бюстгальтер расстегнулся и упал к ногам — высокая грудь с розоватыми сосками. Трусики скользнули вниз, обнажив тёмный треугольник волос, аккуратно подстриженный по краям.

Анна стояла перед Кулагиным обнажённая. Он видел её десятки раз, но каждый раз реагировал с тем же тяжёлым, жадным дыханием. Тело знало, что делать. Разум мог отправиться куда угодно.

— Иди сюда, красавица, — хрипло выдохнул Кулагин, похлопывая ладонью по колену. — Каждый раз — как в первый, ей-богу.

Анна улыбнулась — не губами, только уголками рта. Такая улыбка не требовала участия глаз. Подошла медленно, покачивая бёдрами ровно настолько, чтобы казаться соблазнительной, но не вульгарной. Села на колени к Кулагину, почувствовала, как мясистая ладонь стиснула бедро.

— Виктор Семёнович, вы сегодня особенно напряжены, — произнесла тихо, опустив глаза. Голос звучал мягко, с певучей интонацией, которую она приберегала только для таких встреч. — Позвольте, я помогу вам расслабиться.

Руки потянулись к узлу галстука. Столько лет, столько мужчин, столько галстуков — советских, болгарских, чешских, иногда английских. Этот был из Парижа, судя по фактуре шёлка, — видимо, обладатель недавно вернулся из командировки. Узел поддавался неохотно, пальцы работали без спешки, пока мысли уже ускользали от блёклого лица с отвисшей нижней губой, от тяжёлого дыхания, в котором смешивались коньяк и болгарские сигареты «Шипка».

«Елена просила тушь для ресниц, — вспомнила Анна, расстёгивая рубашку Кулагина. — Ленинградскую «Ленту», синюю. Говорит, у подруги такая. Где же достать? У Нины в универмаге спросить? Или Маргарита Львовна обещала выручить, как поедет к сестре…»

Анна расстегнула рубашку «пациента» и помогла выпутаться из рукавов. Руки Кулагина тем временем двигались по её телу, оглаживая грудь, сжимая соски, скользя по спине. Со стороны это выглядело бы как страсть. Для Анны — ещё одна разновидность работы, на которую она реагировала отработанным образом: лёгкий наклон головы, тихий вздох, подставленная для поцелуя шея.

— Анечка, золотце, никто не умеет так, как ты… — бормотал Кулагин, притягивая её ближе, зарываясь лицом между грудями. — Эти молодые дурочки… Ничего не умеют… А ты — женщина…

Она слышала эти слова много лет, от разных мужчин, с разными интонациями. Тело отвечало заученным образом: выгибалось, подавалось навстречу, губы шептали нужные слова. А мысли текли дальше.

«Олегу нужны новые ботинки. Может, попросить достать через спецраспределитель? Хотя неудобно — и без того слишком часто приходится пользоваться. А если через комиссионку? Там на прошлой неделе видела импортные, югославские. Дорого, но качественные…»

Рука Кулагина скользнула ей между ног, надавливая с уверенностью человека, привыкшего получать желаемое. Анна ответила тихим стоном — не потому что чувствовала возбуждение, а потому что так полагалось.

— На кровать, — скомандовал Кулагин, шлёпнув по её бедру с силой, оставившей красный след на бледной коже. — Хочу тебя как следует…

Анна поднялась с его колен и прошла к кровати. Расположилась среди белоснежных простыней, зная, как выгоднее показать тело. Этому не учат в медицинском. Этому учит жизнь, когда дают понять, что квартира на Чистых прудах — не право, а одолжение, и что благополучие семьи зависит от твоей сговорчивости.

Кулагин, кряхтя, поднялся с кресла. Грузное тело с обвисшим животом и бледной, почти синеватой кожей двигалось к кровати. Неуклюже избавлялся от брюк, пыхтя и ругаясь, когда они застревали на ботинках, которые забыл снять.

«Сергей опять забыл оплатить телефонный счёт, — думала Анна, наблюдая за приготовлениями «пациента» с выражением нетерпеливого ожидания на лице. — Второй раз за три месяца. Хорошо, что заметила квитанцию на столе. Завтра нужно зайти в сберкассу до работы. А ещё у него скоро день рождения. Что подарить? В прошлый раз был шерстяной шарф, но он его почти не носит… Может, запонки? Те, серебряные, в комиссионке на Арбате…»

Кровать прогнулась под тяжестью Кулагина. Навалился, прижимая её к матрасу, губы с жадностью впились в шею, оставляя влажные следы. Руки Анны обвились вокруг его шеи — правильный жест, правильная реакция. Тело раскрылось, принимая его, — так полагалось.

— Анечка, Анечка, — бормотал он, вторгаясь одним резким движением, без предисловий. — Какая ты горячая, боже мой…

Анна ответила тихим стоном и выгнулась навстречу. Боли почти не было — годы научили подстраиваться, расслабляться в нужный момент. Удовольствия не было тоже. Только отстранённое наблюдение: немолодой, потный, тяжело дышащий мужчина с красным от напряжения лицом — и она, с полуприкрытыми глазами, точно знающая, когда вскрикнуть, когда прошептать нежное слово, когда двинуть бёдрами навстречу.