Глава 1. Незаметный человек

Нет ничего бессмысленнее ссор между теми, кто, казалось бы, должен любить друг друга. В домах, где не смолкают скандалы, вырастают дети, которые клянутся не повторять судьбу родителей — и с маниакальным упорством её воспроизводят. Общая, стыдливо замалчиваемая ненависть оказывается прочнее любой близости.

Максим понимал это задолго до того, как научился читать. Слышал по дрожи пола и хлопкам двери, когда ссора вот-вот перейдёт в тяжёлое молчание. В такие моменты их злость целиком доставалась ему — стоило взрослым перейти черту, и начинались крики, от которых перехватывало дыхание.

Он давно не верил, что родители способны разговаривать без угроз и издёвок. Мать, Елена, обсуждала всё в таком тоне — от цвета лака на ногтях до насмешек над зарплатой мужа. Отчим отмалчивался, прячась от скандалов на кухне за газетой. Максим не вмешивался — только тревожно прислушивался: угадывал настроение родителей по скрипу дверей, по звуку шагов, по запаху духов или перегара. Безошибочно знал, когда мать швырнёт банку кофе, и когда наступит молчание хуже любого крика.

По утрам казалось, что всё устаканилось: забывались вчерашние проклятия, за крепким чаем и растворимым кофе возвращалось обычное равнодушие друг к другу. Если он просыпался без синяков и чувства унижения — значит, ночь прошла. С детства он был уверен: так живут все, в сотнях таких же квартир Москвы каждый вечер звучат те же интонации и те же упрёки. Лёжа на узкой койке и глядя на серый рассвет, Максим ждал тишины — только после наступления шаткого «перемирия» можно выскользнуть из дому незамеченным.

— Опять за своё? Сколько можно?! — голос матери звучал устало и раздражённо, как всегда.

— А ты что хотела? Чтобы я молчал, когда деньги утекают неизвестно куда? — отчим неизменно говорил о деньгах. Деньги занимали его целиком — чужие долги, свои недополученные, вечная убеждённость, что ему причитается больше.

Максим встал с постели, стараясь не потревожить скрипучие пружины. Натянул потёртые джинсы и застиранный свитер — всё висело свободно на худом теле. Ему так и было нужно — не привлекать к себе внимания.

Квартира в Гольянове — типовая двушка в шестнадцатиэтажке — с каждым годом казалась всё меньше. Семь лет назад, после второго замужества матери, здесь пахло свежей краской, потолки были выше, кухня — просторнее. Теперь в квартире стало неуютно, и дело было не в мебели.

Он приоткрыл дверь своей комнаты-кладовки, где едва помещались кровать и стол. Половину пространства занимали коробки отчима с запчастями и журналами «За рулём».

В коридоре стоял дух вчерашнего борща и сигарет. Максим прошёл к ванной, ступая вдоль стены, где половицы меньше скрипели. Выучил квартиру наизусть — где скрипит, где заедает дверь, где гулко отдаётся шаг.

Ледяная вода ударила по ладоням. Умылся, стараясь проснуться окончательно — снилось опять одно и то же: техникум, все смотрят, а он не может вымолвить ни слова. В зеркале — бледное лицо с тёмными кругами под глазами и непослушными вихрами. Восемнадцать лет, а на вид — не больше пятнадцати.

Почистил зубы, вытерся полотенцем, пахнущим «Лотосом», и вышел. На кухне скандал утих, но в воздухе витало глухое недовольство. Звякали ложки о чашки, шуршали газетные страницы, бормотало радио.

— И что с ним делать? — донеслось до Максима, когда он застыл в проходе, прислушиваясь. — Сколько ни говори — всё без толку.

— А что ты хочешь? На нормальный институт не потянул, вот и пошёл в этот как его, — отчим демонстративно забывал название его техникума, хотя наверняка помнил прекрасно.

— Библиотечный, — устало подсказала мать. — Не самое плохое место. Работа чистая, не то что у тебя на заводе.

— Работа для баб, — отрезал отчим, и Максим почувствовал, как щёки загорелись знакомым стыдом.

Мог бы стоять так и дальше, слушая, как его жизнь обсуждают, будто речь о неодушевлённом предмете, но время поджимало. Максим набрал полную грудь воздуха и открыл дверь в кухню, стараясь занять как можно меньше места.

— Доброе утро, — сказал он негромко, почти шёпотом.

Мать вздрогнула и повернулась к нему. На её усталом лице мелькнула короткая улыбка, напомнившая, что когда-то между ними было иначе — до переезда в эту квартиру, до второго замужества, до того, как она начала работать на двух работах и возвращаться домой с усталым, отсутствующим выражением лица.

— Доброе, Максим. Будешь завтракать? Я кашу сварила.

Отчим хмыкнул, не отрываясь от «Вечерней Москвы», развёрнутой во всю ширину стола, — каждое утро он прятался за заголовками о достижениях пятилетки и урожаях зерновых.

— Нет, спасибо, я уже опаздываю, — соврал Максим, хотя до занятий было ещё далеко. Торопливо отрезал кусок чёрного хлеба, посыпал солью и сунул в карман куртки, завернув в салфетку.

Мать вздохнула, но не стала настаивать. Между ними давно сложился молчаливый уговор: она не замечала, как сын избегает совместных завтраков, а он не слышал её плача по ночам.

— Шапку надень, — сказала она, когда Максим уже натягивал в коридоре старую ветровку, доставшуюся от двоюродного брата. — Холодно сегодня.

Он кивнул, не поворачиваясь, нашарил на полке серую шапку с растянутой резинкой и вышел, аккуратно притворив за собой входную дверь. Только на лестничной площадке Максим позволил себе выдохнуть.

Лифт, как обычно, не работал. Листок с надписью «НЕ РАБОТАЕТ» был прикреплён скотчем к створкам, но даже если бы и работал, Максим спускался бы пешком. В лифте можно встретить соседей, а это значит — необходимо здороваться, отвечать на вопросы, смотреть в глаза.

Спускался, перепрыгивая через ступеньку, огибая лужи у мусоропровода и задерживая дыхание на зловонных пролётах. Где-то гремела музыка, где-то плакал ребёнок, на третьем этаже вечно сонная соседка кормила стаю бродячих кошек, которые бросились врассыпную, едва заслышав шаги.

Промозглый октябрьский воздух ударил в лицо, когда Максим вышел из подъезда. Небо над Гольяновым было низким и серым. Деревья во дворе уже сбросили большую часть листвы, ветер гонял её по асфальту. Он натянул шапку пониже, накинул капюшон и двинулся к остановке.

Их район считался новым и перспективным — так, по крайней мере, говорила мать, когда они получили ордер на эту квартиру после семи лет ожидания в очереди. До этого ютились у бабушки на Преображенке, где отчим с матерью занимали отдельную комнату, а Максим обитал в бывшей кладовке — комнатушке без окон, с проёмами, заделанными фанерой и старыми газетами.

На деле «перспективный» район оказался бесконечными рядами однотипных шестнадцатиэтажек, между которыми не успели вырасти деревья, с грязными детскими площадками, поломанными качелями и отсутствием нормального магазина поблизости. До ближайшей станции метро приходилось долго трястись в переполненном автобусе, но Максим предпочитал выходить за пять остановок до конечной и идти пешком.

На остановке толпились люди — хмурые, в осенних пальто и куртках, переминавшиеся с ноги на ногу под порывами ветра. Женщина в красном платке прижимала к груди сумочку. Рядом мужчина в кепке сплюнул под ноги, бормоча что-то о расписании. Старушка с тяжёлыми авоськами теснилась между двумя мужчинами. Никакой очереди или порядка — только общее нетерпение в ожидании автобуса. Максим встал с краю, сгорбившись и прижав локти к бокам.

Когда автобус подошёл, толпа качнулась и бросилась к дверям. Максим не стал пробиваться, зная, что всё равно не успеет войти в первый рейс. Дождался следующего, забрался внутрь и занял место у окна. Стекло было мутным от конденсата, но если протереть его рукавом, можно было смотреть на медленно проплывающий город.

В Москве октября 1982-го всё двигалось медленно и выглядело неотличимо. Люди в одинаковых пальто шли по одинаковым тротуарам мимо одинаковых витрин — однообразие, которое разбавляли только красные полотнища советских плакатов. Трамваи звенели на поворотах, дребезжа старыми бортами, автобусы выпускали клубы чёрного дыма, а редкие «Жигули» и «Москвичи» пробирались сквозь утренние улицы.

Максим прикрыл глаза. В кармане лежал хлеб, но есть не хотелось. В животе было тяжело — так бывало каждое утро перед техникумом. В библиотечном техникуме на Щёлковском шоссе учились почти одни девушки, да и персонал — от директора до уборщицы — все женского пола, разного возраста, разных характеров, но с одинаковым отношением к немногочисленным мужчинам, оказавшимся здесь. Материнская снисходительность, профессиональное превосходство и лёгкая ирония — всё это Максим чувствовал на себе ежедневно.

За окном менялся пейзаж: окраина уступала место районам, более близким к центру. Дома становились ниже, но солиднее, вдоль улиц появлялись старые деревья, среди типовых панельных построек попадались дореволюционные здания.

Максим вышел из автобуса за пять остановок до конечной, как и планировал. До техникума оставался ещё большой отрезок дороги, который он проходил пешком и который ценил больше всего — можно было идти одному, думать и ни с кем не разговаривать. Шёл скорым шагом, глядя под ноги, обходя лужи и не поднимая глаз на прохожих, будто если не смотреть на людей, они тоже тебя не заметят.

Тротуар был усыпан мокрыми жёлтыми листьями, которые прилипали к подошвам. Ветер усиливался, продувал куртку, и Максим всё глубже засовывал руки в карманы и втягивал голову в плечи. Миновал гастроном с очередью, вытянувшейся на улицу, — видимо, «выбросили» что-то дефицитное. Прошёл мимо книжного с томами классиков марксизма-ленинизма и детскими книжками в ярких обложках за стеклом. Свернул на Щёлковское шоссе, где шум машин стал громче, а воздух — тяжелее от выхлопных газов.

Чем ближе подходил к техникуму, тем неприятнее тянуло в животе. Он знал, что сегодня, как и прежде, будет сидеть в углу аудитории, стараясь быть незаметным. Знал, что девушки будут перешёптываться, бросая косые взгляды, а потом прыскать со смеху. Знал, что преподаватели будут вызывать его к доске чаще других — то ли из жалости, то ли из желания «расшевелить молодого человека». И знал, что слова снова откажут, когда придётся говорить перед группой.

Здание техникума показалось за поворотом — трёхэтажное, с облупившейся жёлтой краской. Максим на мгновение остановился, вдохнул поглубже холодный воздух и пошёл дальше, всё ниже опуская голову.

В коридоре стоял обычный гул женских голосов, который стих, едва Максим переступил порог. В наступившем безмолвии его шаги по вытертому линолеуму показались оглушительно громкими. Он сразу почувствовал на себе взгляды — десятки глаз, следящих за ним с тем особым вниманием, которое бывает у людей, готовящихся к развлечению за чужой счёт.

Стены были голыми, если не считать пятен от скотча и выцветших прямоугольников на месте стенгазет. Краска местами облупилась, обнажая предыдущий слой — грязно-зелёный, больничный. Потолок с трещинами и следами протечек был усеян тусклыми плафонами, от которых лица вокруг казались болезненно бледными.

Разговоры возобновились, но глуше, с теми осторожными интонациями, какие появляются у людей, обсуждающих того, кто рядом, но не слышит. Максим знал, что говорят о нём, хотя не мог разобрать слов. После года в техникуме каждый взгляд, каждый шёпот, каждый сдавленный смешок были ему понятны.

Группа девушек стояла у входа в аудиторию, где вот-вот должно было начаться занятие по истории библиотечного дела. Пять или шесть фигур в форменных тёмно-синих платьях с белыми воротничками, с комсомольскими значками на груди — полукруг, который расступился, когда Максим приблизился.

Он намеренно замедлил шаг. Может быть, сегодня просто пропустят молча? Может быть, преподавательница истории уже внутри, и они не решатся? Но надеяться на это не стоило.

— Смотрите, как идёт, — громким шёпотом сказала Лариса, самая высокая и самая красивая девушка группы. — Вот так.

Она сделала несколько шагов по коридору, подражая походке Максима — ссутулившись, опустив голову, шаркая ногами. Остальные прыснули, прикрывая рты ладонями, но не слишком усердно — так, чтобы он точно услышал.

— А говорит как, помните? — подхватила Наташа, круглолицая отличница. — Я это если можно простите

Тон стал прерывистым — пародия на его манеру речи. Она запиналась, заикалась, старательно изображая ту мучительную неловкость, которая охватывала Максима каждый раз, когда приходилось отвечать перед группой.

Хохот стал громче. Кто-то из проходивших мимо старшекурсниц остановился посмотреть.

— Смотрите, наш библиотечный принц явился, — громко объявила Ирина, самая задиристая из них. Она носила волосы, неизменно собранные в хвост, который подпрыгивал в такт её словам. — Единственный мальчик на весь курс. Ой, девчонки, а вы знаете, что Маргарита Семёновна сказала о нём? Что он, может, и тихий, зато карточки каталожные так аккуратно подписывает — прямо находка.

Они захихикали, уже не сдерживаясь. Максим шёл мимо, не поднимая глаз, уставившись в трещины линолеума. Щёки горели, руки до боли сжимали потрёпанную сумку с учебниками. Между лопатками выступил холодный пот, рубашка прилипала к спине.

Аудитория, куда он вошёл, была пуста — до занятия ещё оставалось время. Вот почему Максим приходил раньше всех — чтобы занять место в самом дальнем углу, где стык двух стен создавал хотя бы видимость укрытия. До доски — через всю комнату, и всё же его вызывали отвечать чаще, чем любую из этих насмешниц.

Опустился на фанерный стул с потрескавшимся лаком и положил учебники перед собой, выровняв их края. Эта привычка — выстраивать вещи ровно — появилась ещё в школе, где аккуратность была единственным, за что не дразнили. «У тебя задатки идеального библиотекаря», — сказал как-то школьный военрук, и класс тогда долго смеялся, а Максим впервые подумал о библиотечном техникуме — месте, где, как ему казалось, ценят неприметных и аккуратных людей.

Аудитория постепенно заполнялась. Студентки входили группами по две-три, громко обсуждая новую песню «Boney M.», импортные сапоги, которые «выбросили» в ГУМе, или кого-то из общих знакомых. Рядом с Максимом никто не садился — вокруг него неизменно оставались свободные места. Он не знал, радоваться этому или огорчаться.

На стене висел портрет Крупской в тяжёлой раме, и её строгие зрачки были направлены прямо на Максима. Рядом — стенд с графиком дежурств, списком собраний и пожелтевшим листом с правилами поведения в общественных местах.

Маргарита Семёновна, преподавательница истории библиотечного дела, вошла в аудиторию своей обычной энергичной походкой. Ей было около пятидесяти — неизменный тёмный костюм с белой блузкой, маленькая камея на воротнике, седеющие волосы уложены в тугой пучок, очки в тонкой оправе то и дело сползали на кончик носа.

— Итак, сегодня мы продолжим изучение истории становления библиотечного дела в Советском Союзе в послевоенный период, — объявила она, раскрывая журнал. — Но сначала проверим домашнее задание. Сретенский, к доске.

Конечно. Так он и знал. Максим медленно поднялся, чувствуя, как немеют ноги. Путь к доске казался бесконечным. За спиной зашептались, чужие взгляды давили в затылок.

— Расскажите нам о роли передвижных библиотек в послевоенном культурном развитии сельских районов, — сказала Маргарита Семёновна, глядя на него поверх очков.

Максим открыл рот, но не смог произнести ни слова. Всё, что знал наизусть, — а он неизменно тщательно готовил домашние задания, потому что это было единственное, в чём он не подводил, — не шло дальше горла. Он стоял у доски, чувствуя жар в щеках, онемение в пальцах, сжимавших мел.

— Мы вас слушаем, Сретенский, — в тоне Маргариты Семёновны звучало нетерпение.

Где-то сзади хихикнули. Кто-то шепнул что-то соседке, и та фыркнула.

— П-передвижные библиотеки, — наконец выдавил Максим, — стали важным важным звеном в

Но дальше ничего не получалось. Стоял, глядя в пол, и молчание длилось невыносимо долго. В голове было пусто, хотя ещё вчера вечером он мог без запинки рассказать всё от начала до конца.

— Садитесь, Сретенский, — вздохнулаМаргарита Семёновна. — Опять не готовы.

— Я готовился, — пробормотал Максим так тихо, что она даже не услышала.

— Кто может рассказать то, что не смог Сретенский? — преподавательница обвела аудиторию взором. Руки поднялись повсюду. — Иванова, пожалуйста.