Пролог

– Кто ты? – спросил тильс у бредущего по берегу существа, – Как тебя зовут?

Сегодня он наконец решился. Снова, уже в который раз, приплыл в эту бухту, дождался прилива, убедился: намеченный для контакта объект на месте и, что тоже важно, в одиночестве.

Берег здесь пологий, полоса пляжа достаточно широка. В этот безветренный день на море был почти полный штиль, крупных волн немного, и подходящего вала пришлось ожидать долго. Но терпение себя оправдало: удалось с разгона выбраться из воды в непосредственной близости от цели.

Поскольку ответа не последовало, он попытался вслушаться в сумбур мыслей, роившихся в лохматой голове. Такого изобилия образов и противоречивых устремлений ему до сих пор ощущать не приходилось, а преобладал там явно испуг, стремительно нараставший и способный в любую секунду прервать столь желанный контакт. Робкого обитателя суши следовало как можно скорее успокоить: ведь если он запаникует и убежит, повторная встреча может больше никогда не состояться.

Решив проявить максимум дружелюбия, тильс сменил тон с вопросительного на открыто-приветливый:

– А я – И́си-ё-И́тти. Здравствуй!

Волосатый опасливо попятился, раскрыл рот и издал несколько громких звуков различного регистра и длительности:

– Ми́-и-ха!!.. Сынок, иди сюда!.. Скорей, Ми́ха!

Глава первая

Катя

Дети сыты и спят. Спит моя доченька, моя любимая малышка, спит её единокровный братик. Сыты и спят все остальные, не сплю одна я, и голодна тоже только я одна, и всё из-за моей, как они сказали, привередливости. Да, я, наверное, привереда, поэтому не могу есть это. Может быть, позже, еды нам теперь хватит надолго, а пока – нет, не могу. Им моего поведения не понять, ведь они ничего не услышали, не ощутили и не поняли, что́ заставило меня закричать и броситься к берегу. К сожалению, я опоздала. Но зато они сыты.

Все сыты и спят, и у меня есть время на мой «дневник». Дневник, разумеется, не настоящий – настоящий полагается вести ежедневно, аккуратно записывая всё мало-мальски важное, а мой существует исключительно в моём воображении, в мыслях, памяти, и веду я его от случая к случаю, чаще всего как сейчас, по ночам, поддерживая огонь.

Чтобы вести настоящий дневник, нужны тетрадка с авторучкой, блокнот с карандашом или, на худой конец, хотя бы свиток папируса и гусиное перо. Ни того, ни другого, ни третьего нет, а писать углём на стенах пещеры мне лень, да и не хочу я никому показывать свои потайные мысли. Но и на мой воображаемый дневник требуется свободное время, а его, как ни парадоксально, у меня почти не бывает.

И, как бы ни хотелось мне ограничиться свежими впечатлениями за один-два прожитых дня, память снова и снова неумолимо возвращается назад, к самому началу.

Почему я решила этим заняться – ума не приложу. Скорее всего, мне захотелось разобраться… ну, или определиться, кому или чему я обязана тем, что до сих пор живу на свете, этим так называемым «счастьем просто жить». Да-да, именно так: слова, означающие радость от жизни, блаженство, душевный комфорт и всё такое, я беру в кавычки.

Разве это счастье, когда ты живёшь, дышишь, видишь, слышишь, время от времени даже ешь досыта, и ежедневно, ежечасно гонишь от себя мысль: «А зачем мне эта жизнь?.. Разве не лучше было остаться там, с мамой, папой и бабушкой, школьными друзьями, всеми-всеми, кого я больше никогда не увижу?»

Полина говорит: «Не смей так думать!», а я по её глазам нередко вижу: она думает о том же. Думает, но молчит, чтобы казаться сильной. Она сильная, да. Уж во всяком случае сильнее меня…

Так кто же всё-таки виноват?

Костя? Да, конечно, он виноват. Но разве он один?

Нет. Нет, конечно, не один. И уж если искать виновников, то начинать надо с самого начала. В таких случаях принято говорить: начни с себя, не ошибёшься! Я не против, только мне этот подход не годится. Я себя не оправдываю, моя доля вины во всём случившемся со мной есть, и немаленькая. Нет, не так: не самая маленькая, но и совсем небольшая, по сравнению с другими, и далеко не первая, считая по порядку. Да, бесспорно, я и сама виновата, но она, моя доля, пришла позже.

Итак, начну с самого начала.

Сначала виноваты моё имя и моя фамилия – моя проклятая знаменитая фамилия. И моя любимая мама вместе с тоже любимой бабушкой, ведь это им, старой дуре и дуре помоложе, взбрела в две их дурацкие башки идиотская мысль назвать меня Катей в довесок к доставшейся от ни в чём не повинного папы фамилии Максимова.

Да-да, папа ни при чём – он-то, насколько мне известно, был категорически против, да только кто ж его слушал?.. Один мужчина в споре против двух женщин – это не единица и даже не ноль, а некая малозначащая дробь… А эти две кумушки покумекали, да и решили по-своему. Типа «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт». Вот и назвали, и как всем поначалу казалось, попали в самую что ни на есть точку. Поплыла́ лодочка.

Ага, поплыла, ещё как! Буквально с первых шагов меня учили и научили не просто ходить, а как бы нести себя, выступать, словно некая пушкинская «пава». Научили, а как же, и стала я не просто ходить, и даже не носить себя, а при каждом шаге возноситься, парить, взлетать... Здо́рово, да?..

А я?.. Меня, беззащитную и бесправную, кто-то спросил, хочу ли я этой летящей походки и всех прочих чёртовых выступлений?.. Этих бесконечных тренировок, этих изнуряющих упражнений, этого обязательного держания спины, головы, плеч, попки и всего остального?.. Нет, никто меня не спрашивал, а я, дурёха малолетняя, слушалась, выполняла, гляделась в зеркало во всю стенку и хвасталась: «Смотрите, как у меня получается!»

И ведь получалось, будь оно всё проклято, получалось, гори оно ясным пламенем!.. Получалось лучше всех с самого первого балетного урока и до самого последнего. Плыла моя лодочка, плыла, пока не приплыла, блин…

Ах, как они радовались, когда я выиграла свой первый конкурс, когда я получила от зрителей свой первый букет, когда меня впервые – это в двенадцать-то лет! – показали по «Культуре»!.. Бабушка тогда от радости плакала неделю, будто это не внучка, а она сама на глазах всей страны порхала по сцене с крылышками за спиной. Да и я, дурёха, радовалась. Радовалась и верила, что мне суждена большая и счастливая балетная судьба, как той, в чью честь эти две дегенератки меня назвали.

Или виноваты не они, а вечно переменчивая питерская погода?.. Не случись в тот проклятый февральский день того проклятого «ледяного» дождя, всё так и шло бы по восходящей линии вверх да вверх, и стала бы я самой молодой примой в истории Мариинки?.. Да, примой, и всего в восемнадцать, вот так, дорогие мои!

Но дождь случился, а посы́пать улицы песочком никто не удосужился… так значит, виноваты ленивые дворники?.. Дождь случился, на тротуаре образовалась скользкая невидимая корка, а я, радостная дурёха, сдала на «отлично» – как же иначе?.. – свой очередной зачётный хореографический этюд и бежала вприпрыжку, да и поскользнулась. И даже не упала – только ногу подвернула, и её словно обожгло огнём.

Дурёха не вернулась в училище, хотя успела отойти от него всего-то шагов на двести, а дохрома́ла до трамвая, взобралась в битком набитый вагон, а там никто и не подумал уступить место плачущей дурочке. Стало быть, виноваты хамы-пассажиры?.. А ведь если бы вернулась, то попала бы не в районную поликлинику, а в наш родной медпункт, где умница-докторе́сса Лидия Миха́лна всё сделала бы как положено.

Но дурёха приползла домой, а там никого не было, и она не нашла ничего лучше, чем отправиться на полутора ногах в поликлинику, да не простую, а детскую – дурёхе только-только стукнуло восемнадцать, и она почему-то решила пойти к тем, кто её с самого рождения лечил, прививал от болячек и «диспансеризи́ровал».

Пришла, получила от ворот поворот и, опять же пешком, подалась уже во взрослую, а там к хирургу очередь просто неимоверная, и опять же никто ей не объяснил, что со свежей травмой положено без очереди. Значит, виновата формалистка-регистраторша?.. Дурочка просидела без толку битый час, услыхала: приём заканчивается, надо переходить к другому врачу, плюнула и потянулась домой.

Улицы посы́пали, но теплее не стало, после поликлинической духоты её прилично продуло, и до дома она добралась уже с температурой. Нога не болела – наоборот, онемела, а вот горло разболелось и стало трудно глотать. Родителей ещё не было, но у дурёхи хватило ума вызвать врача на дом. И – о чудо – вызов приняли!.. И врач пришёл быстро, будто ждал где-то за углом.

Участковый доктор оказался студентом-старшекурсником на подработке, как часто бывает зимой, когда эпидемия гриппа и всякой простуды. Спросил у полувзрослой девчушки, на что она жалуется, с умным видом заглянул в горло, назначил полоскание, компресс и аспирин. Заметил хромоту и припухлость на ноге, пощупал, сказал «растяжение», туго перетянул голеностоп бинтом, посоветовал держать в холоде, выписал справку и ушёл.

Так, может быть, виноват недоучка-студент?.. Она обмотала ногу холодной мокрой тряпкой, приняла таблетку и легла.

Вернувшаяся с работы мать нашла дочурку спящей, разбудила, потрогала лоб, поставила градусник и ужаснулась: тридцать девять и пять!.. «Скорая помощь» отвезла в больницу, где дурочке вскрыли гнойник в горле и по самую макушку накололи антибиотиками. Десять суток она, почти не вставая, провалялась на скрипучей железной койке, когда поднималась в туалет – хромала, и опухоль на ноге не проходила, но об этом её никто не спрашивал, а сама сказать она не решилась, ведь растяжение и должно немножко болеть, значит, надо потерпеть, и оно пройдёт… Выходит, всё же сама виновата?

После выписки будущая прима ещё неделю провела дома, в основном лежала – гнойная ангина прошла, но держалась слабость, голова кружилась и постоянно хотелось спать. А когда она наконец попыталась встать поочерёдно в первую-вторую-третью-четвёртую позиции, чуть не сомлела от боли. Тут-то дурёха наконец начала что-то соображать. Но было поздно.

Сломанная лодыжка прирастала неправильно, со смещением, в голеностопном суставе получился «подвывих». Лечить начали в той же районной поликлинике, хирург попытался устранить деформацию вручную, под местной «заморозкой». В ноге затрещало, от боли девушка потеряла сознание, а очнулась – гипс, как в старой комедии «Бриллиантовая рука». Но там, в кино, всё кончилось хорошо, а её приключения на этом только начались. Месяц в гипсе, контрольный рентген – и всё сначала, уже в отделении травматологии.

Теперь ногу разре́зали под наркозом, что-то там подчистили, подровняли, составили косточки как надо, приложили какие-то пластинки, вкрутили винты, и – снова в гипс, на два месяца. Срослось, сказали ей, правильно, но… Но прежняя подвижность уже не вернётся. Никогда. Болеть не будет, и ходить она со временем научится нормально, а вот в «первую», «четвёртую» и прочие позиции ей уже никогда не встать, и о пуантах лучше забыть, раз и навсегда.

«Да ничего страшного, девушка! – выписывая справку, сказал ей молодой, серьёзный, оптимистично настроенный доктор в красивых очках и с табличкой «реабилитолог» на кармашке халата, – У вас вся жизнь впереди, а на вашем балете свет клином не сошёлся!.. Глупо зацикливаться на чём-то одном!.. Вот, например, я, честное слово, в театре бываю от силы раз в год, жена на свой день рождения заставляет ходить – и, поверьте, прекрасно себя чувствую!.. Найдёте себе другое занятие, поинтереснее и не такое трудное… в медицину, скажем, не хотите?»

Глупо зацикленная несбывшаяся прима выслушала серьёзного примерного оптимиста, покивала, улыбнулась через силу деревянными губами. Нет, в медицину ей не хотелось. И других занятий, неважно, трудных или нет, не хотелось, вообще никаких, только танцевать, пусть уже не первые роли, а хотя бы в кордебалете. Она пришла в училище вся в слезах и показала справку Лидии Михайловне.

Врачиха прочла страшное слово «контрактура», раздела зарёванную дурочку, подвигала исхудавшую ножку туда-сюда и со вздохом сообщила: «Да, коллеги целиком и полностью правы. История с балетом у тебя на этом закончена». Накапала валерьянки и утешила – не у неё одной балетная карьера прерывается подобным образом. «Вот, помнится, только в прошлогоднем выпуске двух девочек пришлось списать из-за неимоверно раздувшейся груди, а одна – да ты её наверняка знала – ни с того ни с сего за полгода вымахала чуть ли не на двадцать сантиметров, а данные имела не хуже твоих, ну и кто ж её, такую дылду, после этого на сцену выпустит?.. А про музыкантов – скрипачей, пианистов, вынужденных уходить из профессии по причине спазма пальцев, слыхала?.. И у певцов с голосовыми связками тако́е бывает – во сне не приснится!»

Рёва проглотила валерьянку и возразила: пальцы, мол, можно разработать и вылечить каким-нибудь лазером, от лишнего роста таблетки наверняка есть всякие гормональные, а грудь – вообще ерунда, её подре́зать – раз плюнуть!.. На эти речи добрая докторша только покрутила пальцем у виска: «Ну, милая, думай, что говоришь…»

«Милая» дальнейших утешений слушать не стала – поехала к бабушке, про бесславный конец балетной истории ничего не сказала, попила с ней чаю, подождала, пока та займётся посудой, а сама пошла в ванную. Там взяла из аптечки едва начатую упаковку таблеток с приклеенным аккуратной бабушкиной рукой ярлычком «от давления», проглотила все двадцать восемь, запила тёплой водой и удалилась.

В инструкции было написано: «действие начинается через пятнадцать-двадцать минут и достигает максимума через два-три часа». За четверть часа она добралась до остановки сорокового трамвая «Горный институт». Этот маршрут дурочка выбрала по принципу протяжённости – от начальной до конечной более полутора часов, ей хватит. Вошла в вагон, уже чувствуя слабость и потемнение в глазах, села возле окошка, зажмурилась и поплыла в небытие.

Вот тут мой совсем маленький кусочек вины кончается и начинается уже значительно бо́льшая Костина часть.

Он – виноват?.. Конечно! Он, и только он виноват – один и практически во всём. Кто же, как не он, виновен в том, что дурёхе не дали умереть, как было задумано?.. Какого чёрта полез не в своё дело?.. Кто его просил?!.. Ведь умри она тогда – и ничего из теперешнего ужаса не случилось бы!.. То есть, разумеется, всё произошедшее в мире произошло бы, но – уже без неё, ничего теперешнего не случилось бы С НЕЙ, а это главное.

Тогда, в трамвае, никто не обращал внимания на худенькую девушку с бледным лицом и закрытыми глазами, сжавшуюся комочком на жёстком неудобном кресле. Вагон шёл, как ходил уже не первый десяток лет, постукивал колёсами на стыках, шипел пневматикой дверей, металлический голос объявлял остановки, и никому не было дела до дурочки, умирающей у окна. Никому, кроме него.

За каким хреном он вскочил в ту «сороковку», Котик и сам потом не смог вспомнить.

Почему «Котик»?.. Ну, тут всё просто: Котиком его, Костю, в детстве называла мама, её как-то услыхал кто-то из дворовых друзей, и пошло… ну и мне понравилось. Ему, вообще-то, эта кошачья кличка очень даже подходит – весь такой гладкий, блондинистый, то есть как бы белый и пушистый, ласковый, ленивый и бездельник к тому же. У наших соседей был такой Филя, в смысле кот, тоже породистый, красивый толстый белобрысый лентяй.

Я и так, и этак выспрашивала, как он, в смысле Костя, там, в трамвае, оказался, а он только посмеивался: «Хочешь верь, хочешь нет – не собирался я на нём ехать, и спасать никого не собирался… просто так получилось».

Аккумулятор некстати сел или отсырело что-то, машина не завелась, такси надо было ждать минут двадцать, а ждать не хотелось – вот и все причины. Вышел на улицу, надеясь тормознуть какого-нибудь бомби́лу, а тут трамвайчик – подкатил, приглашающе распахнул двери… Он вошёл, законопослушно оплатил проезд, огляделся в поисках свободного места, не нашёл, увидел симпатичное личико, присмотрелся… Что-то в миловидной худышке показалось странным… Что?.. Да ведь она вроде не дышит?.. Или это ему кажется, потому что девушка просто крепко спит?.. В следующую секунду в её сумочке заверещал мобильник, а она и не подумала его взять, даже не пошевелилась.

Тогда мужчина повёл себя совершенно не по-джентльменски: шагнул к странной пассажирке, похлопал по щеке и позвал: «Эй, барышня!.. Вам звонят, проснитесь!» Она не отреагировала, и Котик, опять же в нарушение всех правил приличия, полез в чужую сумочку, достал чужой гаджет, провёл пальцем по экрану… «Катенька! – тревожно спросил абонент «бабушка», – А куда ты подевала мои таблетки?..»