«Мы зажгли этот свет, чтобы он освещал путь, но он, как выяснилось, вёл на войну. Впрочем, выбирать не приходилось: если бы не мы, это сделали бы другие, и тогда свет горел бы уже на нашей земле, против нас».

— Алексей Соколов, из лабораторного журнала. 1973 год, полигон Сары-Шаган

От ФИАН до «Терры»

Москва, ФИАН. Ленинский проспект. 1964 год, осень.

Меня зовут Алексей Соколов. В тот день, когда я получил распределение в ФИАН, дождь лил как из ведра. Москва встретила меня лужами на Ленинском проспекте и запахом мокрого асфальта, смешанным с бензином от редких «Москвичей» и «Волг», которые ползли по разбитым трамвайным путям.

Я стоял на ступеньках института, сжимал в кармане новенький пропуск на третью проходную и пытался понять, где здесь главный вход. Здание напоминало довоенную сталинку, солидное, серое, с лепниной на фронтоне, которую уже начали крошить московские морозы. Внутри всё было скромнее: длинный коридор, выкрашенный масляной краской в цвет «болотная волна», скрипучий паркет, запах мастики и… свободы.

Сразу за проходной, где суровые вахтёрши в синих халатах проверяли сумки, начиналась совсем другая жизнь. Вместо формул на досках запах озона от осциллографов и табачный дым из курилки, где обитали гении. Физики спорили о квантах, инженеры чертили схемы на коленках, лаборанты бегали с горячими паяльниками. Шум, гам, суета и всё это пронизано одним, мы делаем будущее. Здесь, в этих старых стенах, рождался не просто лазер, а рождалась наша победа в ещё не начавшейся, но уже неизбежной войне за космос и свет.

Первую зарплату инженер в закрытой лаборатории получал сто двадцать рублей, я почти всю отдал Вере, моей невесте. Мы тогда только поженились и жили в её комнате в коммуналке на Юго-Западе, в Беляево. 1964 год, новый, только отстроенный микрорайон — гордость советских строителей. Черемушки, это звучало гордо. Но на деле музыкальная школа имени Прокофьева соседствовала с типовыми пятиэтажками, где на лестничных клетках пахло щами и мокрыми тряпками.

Наша ячейка общества на шестом этаже напоминала коробку из-под обуви, прихожая, в которую нельзя было развернуться, кухня четыре метра и проходная комната. Зато своя! Диван, полированный «венский» стул с отломанной ножкой (подвязали проволокой), старый торшер с жёлтым абажуром. И главное сокровище — радиола «Рига», на которой по вечерам мы слушали Высоцкого и иностранные голоса, глушимые треском помех.

Кухня, той же ночью. Вера и Алексей.

— Лёша, — сказала Вера, нарезая хлеб тонкими ломтями. Большой кухонный нож — единственный острый в доме — скользил по кромке буханки. — Ты сегодня такой... возбуждённый.

— Я сегодня понял, что хочу делать с жизнью, — ответил я, глядя в окно.

— А до сегодня ты не знал?

— Знал, но не так уверенно.

Вера поставила передо мной гранёный стакан и тарелку с двумя тощими ломтями серого хлеба, поверх которых лежал маленький, аккуратно отрезанный кусочек масла, полученный на талоны. В углу в железной сетке висела связка лука, из-за шкафа торчал край авоськи с картошкой. Жили небогато, но дружно.

— Рассказывай, — попросила она, присаживаясь рядом на потертый табурет.

— Я хочу заставить свет жечь металл, — сказал я. — Не линзой, не кипятильником, а самим излучением, если организовать атомы, заставить их работать в унисон, получится луч, который не рассеивается, так сказать, луч-меч.

— Луч-меч? — Вера улыбнулась. — Как в сказках?

— Как в физике, квантовая электродинамика и усиление света с помощью вынужденного излучения, это не магия, Вера, а строгая формула и её можно сделать оружием. Советским оружием, а как его использовать, решать не мне.

— Боже, Лёша, — она вздохнула, по-хозяйски поправила скатёрку и налила себе чаю из заварника, укутанного в толстое полотенце. — Я в тебя верю, только… не пропадай там.

— Не пропаду.

Я поцеловал её и пошёл к своему столу. В комнате было холодно, батареи еле грели, форточки вытягивали последнее тепло, но я не замечал, а чертил схему того самого устройства, которое должно было изменить всё.

ФИАН, курилка. На следующий день.

— Соколов! — окликнул меня старший инженер Коля Бакулин, стряхивая пепел с папиросы. — Слышал, ты письмо в ЦК накатал?

— Слышал, — ответил я, не оборачиваясь.

— Ну и как?

— А ты как думаешь? Вызвали на ковёр. Щукин орал, что я демагогией занимаюсь.

Я засмеялся, вспомнив вчерашнее.

— И что теперь?

— Теперь буду делать «Терру».

— Чего? — Коля поперхнулся дымом.

— «Терра», лазерный комплекс, чтобы сбивать спутники.

— Ты рехнулся, — сказал Коля беззлобно.

— Возможно, — согласился я. — Но если мы этого не сделаем, то сделают они.

— Кто — они?

— Американцы, Коля, уже делают, а мы догоняем, всегда догоняем. Может, хватит уже?

Коля промолчал, затянулся, выпустил дым в форточку.

— Ладно, — сказал он. — Давай, Соколов, удиви мир.

Я улыбнулся, взял портфель с чертежами и пошёл в лабораторию. Запах озона ударил в нос, осциллографы шумели, пахло канифолью и старыми книгами. Я был дома. Среди этого света и тьмы, которую мы вот-вот должны были зажечь.

В коридоре мимо прошёл полковник из комитета сутулый, в потёртом плаще, лицо скуластое, глаза цепкие. Они встретились с моими на секунду, и я увидел в них не холод, а уважение.

«Держись, Соколов», — сказал он, проходя мимо, и я услышал в его голосе не угрозу, а поддержку, главное, чтобы ты сам в это верил, и я верил.

Красноярск-45. Закрытое предприятие.

— Макар Иваныч, — крикнул молодой лаборант, влетая в кабинет. — Вас в Москву вызывают, срочно, сам Козырев звонил.

Горелов отложил паяльник, стянул очки. Узкая комната, стол с разобранным ламповым блоком, на стене портрет Гагарина, пожелтевший от времени. В углу стоит его «зимовка» — спальник, сухой паёк и фляжка, для ночных смен.

— Что за спешка? — спросил он.

— Не знаю. Сказали секретно и билеты уже заказали. Завтра утром Вам в Москву.

Горелов кивнул и вышел. Свет в цехах горел тускло, экономили, старые лампы мигали. Его завод когда-то выпускал оптические прицелы для танков и подводных лодок. Теперь лишь пустота. Станки накрыты брезентом, рабочие пьют в подсобке, инженеры перевелись в другие конторы.

— Что там, в Москве? — спросил его мастер дядя Федя, вытирая руки о ветошь.

— Узнаем, — ответил Горелов. — Может, заказы дадут.

— Дай-то бог, — вздохнул Федя. — А то, считай, пропадаем.

В Москве, в ФИАНе, Соколов в тот же час чертил первый контур «Терры». Они ещё не знали друг друга, но их линии уже сходились. Уверенно, с верой в свой народ, в науку, которая не предаёт, и в советскую страну, чьё будущее сначала нужно было придумать, а потом построить.

Когда через полвека побед и неудач, потеряв товарищей и обретя врагов, Горелов встретит Соколова, они пожмут друг другу руки и скажут: «Мы выстояли», а пока электричка битком, но все держатся доброжелательно, девушки в платках улыбаются, а мужчины уступают место старикам и женщинам. В тамбуре пахнет махоркой. Он едет в неизвестность. Он готов. Ему сорок два года, и он верит, что Родина не оставит в беде, а значит, управятся.

Ленинский проспект, ночь.

Луна стояла высоко. Я шёл по пустому проспекту, смотрел на звёзды, те, что уже были чужими спутниками, и те, что ещё только должны были стать нашими. Сквозь ветер я слышал, как где-то за горизонтом гудят заводы, как поезда везут хлеб и уголь, как миллионы людей спят и видят свои сны.

Этот ветер дул с востока, с Урала, из Казахстана, с мест, где через несколько лет в степную тишину ударит мой лазер и люди, которые увидят эту вспышку, поймут, что Советский Союз не сдаётся и даже свет готов поставить на вооружение светлым идеям.

Я зашёл в подъезд, на площадке лишь слабый свет лампочки, лестница с мелкой газетной крошкой. Поднялся к двери квартиры, а в ней тишина и тепло, сморенный сон жены, будущие пирожки с повидлом на завтрак, то счастье, которое доступно сейчас, а не в неопределённом завтра.

Я разделся, подошёл к столу, развернул черновики. Кристалл, зеркала, накопители, всё будет, я верил в это, не фанатично, а без эйфории, спокойно, как верят в закон Ома или в восход солнца.

Вера повернулась на кровати, приоткрыла глаза:

— Лёша, ты чего не спишь?

— Скоро лягу, — ответил я. — Сижу и думаю.

— О чём?

— О свете.

— О каком свете?

— О том, который мы зажжём, — я улыбнулся. — И о том, которого никогда не погасим.

Она покачала головой, укрылась одеялом и отвернулась к стене, а я остался за столом, вокруг было тихо и только холодильник гудел, старый, но надёжный. Как и всё, что мы делали. Как и все мы, советские люди, которые даже в самые трудные времена верили в победу, в науку, в свою Родину и в то, что главное оружие, не луч, не бомба, а человек, готовый зажечь этот свет, несмотря ни на что, и тогда я представил себе тот день, когда мы на полигоне Сары-Шаган нажмём кнопку. Как луч вырвется из кристалла и уйдёт в небо, как закричат «Ура!», как плакать будут взрослые и смеяться солдаты. Как я достану звезду с неба, не золотую, а красную и подумаю: «Мама, папа, вы видели? Это я, ваш Лёшка, сделал и не подвёл».

Руки дрожали, но не от страха, а от желания жить и делать.

Институт и первые сомнения

Москва, ФИАН. Лаборатория № 12. 1964 год, осень.

Я работал под началом мэтров. Не просто начальников, а мэтров с большой буквы. Группа Басова и Прохорова. Когда я впервые переступил порог их лаборатории на Ленинском проспекте, у меня перехватило дыхание. Эти двое уже тогда котировались как боги квантовой электроники.

Басов был щупленький, с залысинами, вечно в застиранной серой рубашке с коротким рукавом, говорил тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово врезалось в память. Прохоров, наоборот, грузный, с окладистой бородой, больше похожий на деревенского попа, чем на физика, любил громкие фразы и мог разнести в пух и прах любой отчёт одним движением брови.

Они спорили постоянно. О методах накачки, о квантовых переходах, о том, ставить ли зеркала прямо на кристалл или выносить их на оптическую скамью. Иногда я засиживался допоздна, прячась за осциллографом, и слушал их перепалки, это была школа высшего пилотажа.

Когда до нас дошли слухи, что американец Теодор Мейман в Калифорнии запустил рубиновый лазер, по коридорам ФИАНа прокатилась волна скептического хохота.

«И А-ме-ри-ка нас догоня-а-ет», — протянул кто-то из коридора, перевирая известную песню на новый лад.

Старший научный сотрудник, седой, грузный мужик, всю войну просидевший в эвакуации, громыхнул папкой по подоконнику:

— Игрушка, Соколов, не горячись. Мощность смешная, коэффициент полезного действия, как у утюга. Миллиджоули на импульс. Бритву прожечь и всё, глазом моргнуть не успеешь, а конденсаторы уже сели.

Лаборанты покатывались со смеху, кто-то принёс номер западного научного журнала, где Мейман позировал со своим рубиновым стержнем, похожим на дорогую авторучку, а на обложке красовалась подпись: «Луч смерти».

— Смерть комарам, не больше, — пошутил мой непосредственный руководитель, кандидат наук Ревзин, затягиваясь «Беломором». — Ты, Соколов, лучше подумай, как нам конденсаторы к серийной установке подобрать. Американцы треплются, а нам план спускать будут. Завтра придёт разнарядка, сделайте лазер к обеду.

Я молчал и видел другое, как сквозь рябь машинописных отчётов и оптических схем я видел луч. Не точку, не тепловое пятно, а именно луч. Алый, пульсирующий, тонкий, как игла. Он вгрызался в стальное лезвие бритвы, которое мы подвешивали на шёлковых нитях в кювете. Лезвие нагревалось, краснело, а потом... плыло. Оплывало оловянной каплей, это был не «утюг». Это был прообраз, игрушка сегодня превратится в оружие завтра.

Так всегда бывает, рентгеновская трубка была игрушкой, пока не стала основой медицины. Электричество лишь забавой, пока не осветило города. Я видел будущее, и будущее это было кроваво-алым.

Запись в дневнике Соколова, та же ночь.

«Сегодня смотрел на осциллограмму импульса. Форма правильная, почти прямоугольная. Значит, конденсаторы работают, лампы не врут. Но энергии всё равно мало. 0,1 джоуля, это не мегаватт. Мы не пробьём даже жестяную банку на сто метров, а надо броню или спутники в космосе.

Странное чувство: когда луч зажёгся, я не обрадовался, а испугался. Потому что понял, мы переступаем порог. Дальше будет только страшнее и интереснее, опаснее, но отступать уже поздно.

Вера спит. Рядом с ней на стуле, висит моя чистая, поглаженная рубашка. Она ждёт, что я вернусь домой не в три ночи, а я сижу здесь и пишу дневник. Потому что не могу уснуть. Перед глазами стоит эта вспышка и дырка в дюрале, маленькая, оплавленная. Бог ты мой, что мы делаем?»

Москва, квартира Соколовых. Утро.

— Ты опять ночевал в этом своём склепе? — накидывалась Вера, едва я переступал порог нашей хрущёвки, скидывая болоньевые сапоги. От неё пахло борщом и стиральным порошком. — Лёша, у тебя под глазами синяки, это не работа, а каторга.

— Вера, ладно тебе, — отмахивался я, хватая с плиты кружку с остывшим чаем. — Скоро конденсаторы придут, новые, отработаем режим и всё наладится.

— Ты так говоришь уже полгода! — грохнула она кастрюлей. — У грузчика в гастрономе зарплата, между прочим, сто двадцать рублей, как у тебя, инженера! И гулять ему сегодня некуда, хоть деньги есть, а ты пропадаешь, и за квартиру платить нечем.

Она была права, грузчик Миша из «Елисеевского» — царства зернистой икры, копчёных осетров и коньяков, которые мы могли только разглядывать через стекло витрин, получал сто двадцать пять рублей. Имел комнату в подмосковном общежитии и жил припеваючи.