До моря — без лестниц

Лифт умер в четверг утром, без объявления войны и без последнего вздоха. Просто приехал на шестой этаж, открыл двери, мигнул мутной лампочкой, дёрнулся всем своим железным нутром и застыл. Ася Королёва сидела перед ним в коляске, в тёмно-зелёном пальто, с папкой на коленях и помадой на губах. Помада была новая, дорогая, цвета спелой вишни, купленная вчера в приступе дурной веры в то, что иногда жизнь можно собрать заново хотя бы с лица. Лифт посмотрел на неё чёрной кабиной. Она посмотрела на него. В кабине пахло пылью, мокрой курткой и старым электричеством. Потом лампочка погасла. На табло осталась одна красная полоска. Не цифра, не ошибка, а тонкая издёвка.

— Только не сегодня, — сказала Ася.

Лифт молчал. Он вообще был из тех мужчин, которые сначала обещают быть рядом, а потом ломаются перед самым выходом.

Она нажала кнопку. Потом ещё раз. Потом удерживала палец, пока ноготь не побелел. Где-то внутри шахты щёлкнуло, будто дом пожевал гайку и проглотил. Больше ничего не произошло. За спиной тянуло холодом от лестницы. Подъезд просыпался: внизу хлопнула дверь, кто-то кашлянул, по батарее прошла короткая металлическая дрожь, из третьей квартиры потянуло жареным луком. Петербург за окнами тоже не спешил помогать. Он лежал мокрый, серый, в разводах дождя, как старый пёс у помойки. Прекрасный город, если смотреть на открытке. Вживую — город, где даже небо просит бахилы.

Ася должна была быть в фонде через сорок минут. Не просто “на встрече”. Не на дружеском кофе и не на очередной бесполезной беседе с людьми, которые кивают так мягко, будто у них вместо шей — вата. Сегодня она должна была презентовать проект “Карта без лестниц”: честную карту маршрутов, куда человек на коляске может попасть не в рекламном буклете, а телом. Без “у нас есть пандус”, который на деле оказывается железной горкой в ад. Без “позвоните заранее”, где заранее означает за двое суток, с паспортом, сопровождающим и верой в доброго охранника. Без “мы вас занесём”, сказанного таким голосом, будто тебе предлагают не помощь, а участие в народном обряде.

Телефон завибрировал в кармане пальто. На экране высветилось: “Мама”. У Марины Сергеевны был талант звонить ровно в тот момент, когда Ася ещё не успела окончательно соврать себе, что справится спокойно.

— Ты вышла? — спросила мать.

— Почти.

— Что значит почти?

Ася посмотрела на мёртвый лифт.

— Это значит, что я веду переговоры с техникой.

— Ася.

В этом “Ася” уже лежала тревога. Свёрнутая, как больничное одеяло. Мать умела одним словом расстелить его на всю комнату.

— Лифт сломался, — сказала Ася.

На другом конце стало тихо. Не удивлённо. Скорее торжественно. Как будто Марина Сергеевна всю жизнь ждала именно этой фразы, чтобы снова получить доказательство: мир опасен, дочь нельзя отпускать, спокойствие — это когда все сидят дома и не дышат лишний раз.

— Я сейчас позвоню Павлу с пятого, — сказала мать. — Он тебя спустит.

— Нет.

— Он уже помогал.

— Именно.

— Он хороший человек.

— Хороший человек — не профессия.

— Асенька, не начинай.

Ася закрыла глаза. Ненавидела это “Асенька”. В нём не было нежности. Точнее, была, но такая, от которой хотелось вылезти из собственной кожи и пойти пешком, если бы это было доступно в меню сегодняшнего утра.

— Мам, меня никто не будет спускать на руках.

— А как ты собираешься попасть на встречу?

— Пока не знаю.

— Вот именно. Ты не знаешь. А я знаю: сейчас приеду, позовём Павла, может, ещё кого-нибудь, аккуратно спустим.

— Меня не надо спускать как шкаф.

— Не говори так.

— А как говорить?

— Нормально.

— Нормально — это когда человек выходит из дома через дверь, а не через общественный подвиг соседей.

Мать шумно выдохнула. Ася почти увидела её кухню: стол, клеёнка с лимонами, недопитый чай, тонометр, таблетки в пластиковом контейнере на неделю, блокнот с номерами врачей. После аварии Марина Сергеевна превратила жизнь в список. Всё можно было записать, проверить, спрятать в пакетик, подписать. Кроме страха. Страх не помещался. Он лежал на подоконниках, на стульях, на Асином шарфе, в карманах пальто, в каждом мамином “позвони, когда доедешь”.

— Я приеду, — сказала мать.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

— А я не жду разрешения.

Слова вышли резче, чем надо. Но они всегда выходили резче, когда речь заходила о матери. С другими Ася могла быть холодной, смешной, даже вежливой. С матерью всё сразу становилось голым. Одна рана терлась о другую.

— Ты понимаешь, что я волнуюсь? — спросила Марина Сергеевна.

— Понимаю.

— Не похоже.

— Потому что ты волнуешься так, что мне нечем дышать.

На том конце опять стало тихо. Теперь уже по-настоящему. Ася прикусила губу. Вкус помады оказался горьковатым.

— Я позвоню в аварийку, — сказала она тише. — Потом решу.

— Они приедут к вечеру.

— Отлично. Будет время познакомиться с лифтом поближе.

— Ася.

— Мам, пожалуйста.

Она сбросила звонок, пока мать не успела сказать ещё что-нибудь правильное и непереносимое.

Она открыла папку. На первой странице была фотография пандуса у районной поликлиники. Пандус уходил вверх под таким углом, что по нему можно было не подниматься, а сразу исповедоваться. Под фото стояла её подпись: “Формально доступно. Фактически — нет”. Рядом лежали другие снимки: аптека с пятью ступенями, кафе с входом “через служебку”, музейный подъёмник, ключ от которого находился у человека, ушедшего на обед, вокзальный туалет, где невозможно развернуться, если ты не акробат и не мысль. Она собирала это не ради жалобы. Жалобы ни к чему не ведут. Они умирают в почте чиновников, как мухи на подоконнике. Ей нужна была карта. Живая, честная, злая. Чтобы человек видел не “доступно”, а правду: где можно одному, где нужен сопровождающий, где лучше не тратить силы, где тебя обязательно унизят, а где неожиданно встретят по-человечески.

Телефон снова завибрировал. Номер незнакомый.

— Ася Королёва? — спросил мужской голос.

Голос был низкий, хриплый, невыспавшийся. В нём уже было немного раздражения и немного кофе.

— Да.

— Я Глеб. Мне ваш номер дала Марина Сергеевна. Сказала, вы застряли.

Ася медленно вдохнула. Мать, конечно, не приехала одна. Мать запустила спасательную операцию. Где-то в городе уже работали знакомые знакомых, старые номера, Витя, который “всё решит”, и, возможно, Господь Бог, если у Марины Сергеевны остался его прямой контакт.

— Я не застряла, — сказала Ася. — У меня сломался лифт.

— Разница тонкая.

— Для вас, наверное.

— Для меня всё, что не едет вниз, когда должно, — проблема. Я по транспорту.

— Вы таксист?

— Сегодня — да. Вообще — нет. У меня микроавтобус. Было три. Остался один. Не лучший период для интервью.

— Мне не нужен микроавтобус.

— Мне тоже с утра не нужна женщина на шестом этаже, но вот мы оба в сюжете.

Она замолчала. Сочувствия в его голосе не было. Это раздражало. И почему-то немного облегчало.

— Вы где? — спросила она.

— У вашего подъезда. Серый дом, зелёная дверь, дворник с лицом прокурора, кот на колесе. Кот считает, что машина теперь его.

Ася подъехала к узкому окну площадки. Во дворе стоял старый серый микроавтобус. На боку царапина, на стекле след от старой наклейки, под дворником — квитанция или рекламка. Рядом мужчина в тёмной куртке пытался ногой отодвинуть рыжего кота от колеса. Кот не двигался. Мужчина тоже. Оба выглядели упрямо и не слишком счастливо.

— Это вы у автобуса?

— Нет, я кот. У автобуса мой человек.

— Вы всегда так разговариваете?

— Когда не выспался — лучше.

— Мне не нужно, чтобы меня несли.

— А я и не собирался.

— Все так говорят.

— Тогда все врут. Я не люблю носить людей. Люди тяжёлые, нервные и потом смотрят так, будто ты теперь обязан им что-то чувствовать.

Вот тут Ася не нашлась сразу. Обычно незнакомые мужчины делились на два типа: “сейчас всё сделаем, девочка” и “ой, это сложно”. Этот был третьим — неприятным, но, кажется, не липким.

— И что вы предлагаете?

— Поднимусь, посмотрю. Если вы не пошлёте меня раньше.

— А если пошлю?

— Сэкономим время.

Он сбросил звонок.

Поднимался он шумно. На четвёртом этаже кто-то спросил: “Вы к кому?” Он ответил: “Пока непонятно”. На пятом, кажется, задел ногой ведро. На шестом появился, чуть запыхавшись, с потёртым рюкзаком на плече и ремнём с металлическими креплениями в руке. Ему было лет тридцать пять, может, больше — усталость всегда накидывает человеку пару лишних зим. Тёмные волосы, щетина, тяжёлые веки. Лицо не злое, но битое жизнью. Не буквально. Просто есть люди, у которых всё написано не синяками, а тем, как они держат плечи.

Он посмотрел на лифт.

— Готов.

— Кто?

— Лифт. К выносу.

— Меня выносить не надо.

— Я понял с третьего раза. Для мужчины это хороший результат.

Он присел рядом с коляской. Не тронул её. Просто посмотрел на крепления, на колёса, на лестницу.

— Коляска складная?

— Да.

— Пересесть можете?

— Могу. Но не на лестнице.

— На лестнице я и сам не люблю пересаживаться. Там как-то мало романтики.

Ася промолчала. Он достал телефон, кому-то набрал.

— Серёга, ты где? Бери стул. Да, тот. Нет, не табуретку, идиот. Эвакуационный. Адрес скинул. Быстро. И кофе захвати. Нет, мне. Ей не надо, она и так бодрая.

— Я слышу, — сказала Ася.

— Это хорошо. Значит, с коммуникацией у нас уже лучше, чем с лифтом.

Он убрал телефон.

— У меня в машине эвакуационный стул. Старый, страшный, но рабочий. Спускаемся на нём. Коляску отдельно. Вы командуете, мы делаем. Если неудобно — говорите. Если больно — сразу. Если бесит — тоже можно, но это я обычно и сам вижу.

Она смотрела на него внимательно. Искала привычную ложь. Маленькую. Гладкую. “Не волнуйтесь”. “Всё будет хорошо”. “Мы аккуратно”. Люди говорили это так часто, что фразы давно потеряли мясо. Глеб не говорил. Он смотрел на лестницу как на неприятную работу.

— А если я скажу нет? — спросила Ася.

— Значит, нет.

— И вы уйдёте?

— Уйду. Но ваша мать меня потом найдёт и закопает где-нибудь у парка. У неё голос такой, что она может.

Ася почти улыбнулась. Почти — потому что он заметил бы, а радовать его не хотелось.

— Моя мать правда может.

— Я понял.

Глеб позвонил Серёге и велел принести эвакуационный стул. Ася согласилась на спуск только после того, как ещё раз проговорила правило: она командует, они делают.

Серёга появился через минуту. Огромный, красный, в оранжевой куртке, с лицом человека, который с утра уже три раза разочаровался в человечестве и теперь просто таскает по лестницам железные штуки. Эвакуационный стул он волочил за собой, как старую собаку на поводке. Стул звякал, скрипел и выглядел так, будто его списали из больницы ещё при прошлой власти.

— Это она? — спросил Серёга.

— Нет, это лифт. Девушка рядом.

— Очень смешно. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — сказала Ася.

Серёга поставил стул, посмотрел на неё без жалости. Просто оценивающе, по-рабочему.

— Спускались на таком?

— Нет.

— Ничего хорошего. Но и ничего смертельного, если этот не будет умничать.

— Я здесь главный профессионал, — сказал Глеб.

— Ты здесь главный должник. Профессионал — это когда деньги платят.

Глеб дёрнул щекой. Шутка попала не туда, куда должна была. Ася заметила. Серёга тоже. Он тут же отвернулся к стулу, будто занимался только ремнём.

— Вы сама пересядете? — спросил он уже мягче.

— Сама.

— Тогда мы не лезем.

Вот это “мы не лезем” было хорошее. Грубое, простое, без медового сиропа. Ася поставила тормоза, сняла рюкзак, передала папку Глебу.

— Не помять.

— Постараюсь не разрушить вашу карьеру до обеда.

Она пересела. Тело знало движение лучше головы. Руки, вес, короткая пустота под рёбрами, когда на секунду ты зависаешь между своим и чужим. Стул был холодный, узкий, неудобный. Сел в него — и сразу стал не человеком, а тем, кого надо эвакуировать. Это было мерзкое слово. Эвакуация. Будто ты пожар, а не женщина в пальто.

Глеб застёгивал нижний ремень. Сначала потянулся слишком быстро, по привычке, и Ася резко сказала:

— Не трогайте, пока я не скажу.

Он поднял глаза. В них мелькнуло раздражение. Обычное мужское: “я же помогаю”. Потом он прижал язык к щеке, выдохнул и отступил на полшага.

— Скажите.

— Можно.

Он застегнул ремень уже медленнее.

— Так нормально?

— Терпимо.

— Терпимо — национальная норма.

— Не развивайте.

— Понял.

Спуск начался. Первые ступени стул пошёл тяжело, с рывком. Серёга стоял снизу, Глеб сверху. Ася смотрела на стену перед собой. На стене кто-то давно нацарапал “Лена”, рядом нарисовал кривое сердце. Интересно, Лена потом вышла за него или тоже уехала к морю без лестниц? Боль в спине появилась на втором пролёте. Не сильная. Противная. Как заноза, которую нельзя достать, потому что она внутри позвоночника, а позвоночник уже и так сделал для сюжета слишком много.

На пятом этаже снова открыл дверь Павел. Стоял в тапках, с пакетом.

— Аккуратнее тут. Ступенька кривая.

— Спасибо, — сказала Ася.

Глеб ничего не сказал. Это далось ему с трудом. Было видно по челюсти.

На четвёртом этаже вышла Зинаида Петровна. Маленькая, сухая, в халате и с чашкой чая. Ей было столько лет, что дом, возможно, получал у неё разрешение на строительство.

— Лифт опять сдох? — спросила она.

— Да.

— При Брежневе лучше ходил.

— При Брежневе я не проверяла, — сказала Ася.

Зинаида Петровна посмотрела на стул, на Глеба, на Серёгу.

— Эти не уронят?

— Постараемся, — сказал Серёга.