Глава 1. О том, как даются обеты, и о первой крови

Было мне тогда тридцать семь лет от роду, и наречена я именем Светлана, по мужу – Гордеева. Жила я с мужем своим, Александром, слесарем искусным (шестого разряда, наивысшего на заводе его), и с дочерью Валентиною, коей минуло уже четырнадцать зим. Квартира наша на улице Чехова, в доме, который помнил ещё хрущёвское потепление, была мала, но уютна, если уютом можно назвать вечное соседство запаха борща, машинного масла от Сашкиной спецовки и Валькиных духов-«фруктового взрыва», от которых щипало в носу.

Я стояла у плиты в тот вечер, тридцатого декабря, и резала свёклу. Нож в моей руке двигался ровно, привычно, но где-то в глубине сознания уже нарастал тот самый гул – как перед землетрясением, которое чувствуют только животные. Я смотрела на свои руки: когда-то они были молодыми, с тонкими пальцами, которыми я выводила в школьной тетради стихи Есенина, переписанные от руки. Теперь эти руки пахли луком и чесноком, а под ногтями застряла свекольная мякоть.

Мысль, тяжёлая и липкая, точно вар, настигла меня: всё, чем я владею, – это вот этот борщ, этот вечер за окном, где в морозной дымке тускло горели редкие окна, да эта бесконечная, унылая дорога в магазин за сметаной, которую я проделываю уже пятнадцатый год. Мысль та была столь тягостна, столь душна, что потребовалось мне тотчас выйти на воздух, будто в горнице перекрыли всё живое дыхание.

Я отложила нож. Свёкла, разрезанная пополам, кровянисто темнела на разделочной доске, и это было похоже на что-то раненое, оставленное истекать.

– Саш, – бросила я в сумрак коридора, натягивая старый спортивный костюм, пропахший пылью и, казалось, самыми ветхими моими надеждами. Костюм этот когда-то был синим, с белыми лампасами, и в нём я бегала по утрам, когда верила, что ещё успею стать кем-то другой. Теперь он обвис на коленях, и лампасы эти напоминали скорее траурные ленточки. – Я за сметаной.

– Ага… – донеслось в ответ. Он даже не оборотился. Сидел в своём кресле, продавленном до формы его тела, перед телевизором, где мелькали кадры какого-то старого фильма. Свет телевизора падал на его лицо, высвечивая глубокие морщины у губ и седину на висках, которую я раньше не замечала или не хотела замечать.

Дверь за мной закрылась тихо. Я не включила свет в подъезде – знала каждую ступеньку на ощупь. Перила были ледяными, пахло кислой капустой из соседней квартиры и табаком. На площадке второго этажа кто-то выставил ёлку, уже осыпавшуюся, и иголки хрустели под моими стоптанными кроссовками.

На улице было морозно, градусов пятнадцать, но ветра не было, и снег падал медленно, крупными хлопьями, как в детстве, когда казалось, что весь мир – это пушистая, белая тишина. Я подняла лицо к небу, и снежинки таяли на щеках, смешиваясь с чем-то солёным. Я не плакала. Я просто дышала.

Но не за сметаной пошла я.

Путь мой лежал к «Бургер Кингу», месту моего тихого, постыдного утешения, единственной пристани в житейском море. Оно находилось в двух кварталах от дома, на перекрёстке, где круглосуточно горел жёлтый свет, и даже в три часа ночи там было людно. Я любила этот час – время между старым и новым днём, когда город замирал на мгновение, чтобы перевести дух.

На часах было две минуты первого. Почти Новый год.

Внутри пахло жареным маслом, ванилью и дешёвым кофе, который здесь называли «американо», но который на вкус был просто горячей водой с горечью. Я взяла на кассе свой обычный заказ: чёрный кофе и брауни с мороженым. Брауни здесь был приторным, слишком сладким, но в этой сладости было что-то отчаянное, какое-то обещание радости, которой в моей жизни давно уже не случалось.

Я села за столик у стены, тот самый, что выбрала ещё в первый раз, когда пришла сюда три года назад. Тогда я плакала, уткнувшись в салфетку, и никто не обратил внимания. Здесь все были заняты собой – своими бургерами, своими телефонами, своей иллюзией сытости.

Достав из кармана куртки ручку, а из подстаканника – салфетку, я стала выводить на ней, вдавливая буквы в рыхлую бумагу с такой силой, словно клеймила собственную душу. Ручка была дешёвой, чернила растекались, но мне казалось, что каждое слово выжжено на бумаге калёным железом.

«Хочу быть богатой. Хочу быть знаменитой. Хочу быть красивой. Хочу быть счастливой».

Я писала эти слова и чувствовала, как в груди разрастается пустота. Богатой – чтобы не считать копейки в магазине, не откладывать на новые сапоги Вальке до следующей зарплаты. Знаменитой – чтобы меня узнавали на улице, чтобы моё имя что-то значило, чтобы я перестала быть просто «женой слесаря Гордеева». Красивой – чтобы Сашка смотрел на меня не пустым взглядом мимо, а так, как смотрел когда-то, в самом начале, когда мы гуляли по набережной и он говорил, что у меня глаза как два озера. Счастливой – чтобы этот ком в горле исчез навсегда.

Каждое это «хочу» жгло бумагу пуще огня, будто писано было не чернилами, а самою кислотой отчаяния.

И тут из носу у меня потекла кровь. Тёплая, живая, алая. Капля её, тяжёлая и полновесная, упала прямо на слово «счастливой», растекшись причудливой печатью, поставив жирную, страшную точку в моей жалобе. Я зажала нос рукой, но кровь сочилась сквозь пальцы, капая на стол, на салфетку, на мою куртку. В голове зашумело, и на мгновение мне показалось, что стены заведения поплыли, как в лихорадке.

Пока я, опрокинув стакан с кофе, шарила в сумке в поисках платка, ко мне подсел некто. Я не слышала ни шагов, ни скрипа стула – он просто оказался рядом, как будто всегда здесь и сидел.

Был он в белоснежном, немыслимо чистом пуховике и штанах, а на голове его красовалась шапка с золотыми рожками, что слабо, но явственно светились в полумраке заведения. Светились не электрическим, не люминесцентным светом – а каким-то внутренним, живым, словно у светлячка, запертого в стеклянную банку. Лицо его было молодым, но глаза – глаза были старыми. Очень старыми. И прозрачными, как лёд на Байкале, под которым таится бездна.

Смотрелся он как призрак с глянцевого щита, сошедший в мир, пропахший жареным картофелем и безысходностью. И при этом – какой-то неестественно, нечеловечески прекрасный. Черты его были правильными до иллюзии, до жути, словно его лицо собирали по частям из самых удачных образцов человеческой красоты, но забыли вложить в него душу.

– Хочешь, исполню? – спросил он. Пальцы его, длинные и прохладные, как первые сосульки, выхватили у меня окровавленную салфетку. Он взял её двумя пальцами, как берут опасную, заразную вещь, и поднёс к свету. Кровь на бумаге казалась чёрной в тусклом свете люминесцентных ламп.

Я усмехнулась, промокая нос платком с розами семидесятых – маминым, из приданого, которое она мне оставила. Платком пахло нафталином и чем-то далёким, почти забытым, как детство.

– Да ты, ангел, лет на двадцать с моими желаниями опоздал. Они уж мхом поросли. И гнилью, – добавила я, чувствуя, как горечь поднимается из самого дна, куда я годами заталкивала обиды и несбывшиеся мечты.

– Не беда, – улыбнулся он в ответ, и в улыбке той почудилось мне что-то стремительное и неотвратимое, подобное падению с высокой горы. В этой улыбке не было тепла – только холодная, математическая уверенность.

– И что, просто так исполнишь? – спросила я, не веря ни единому его слову, но почему-то чувствуя, как внутри разгорается что-то, давно погасшее: надежда. Глупая, детская, опасная надежда.

– Не просто так, – он наклонил голову набок, и рожки на его шапке сверкнули золотом. – Сделка. Честный обмен. Ты получаешь всё, что хочешь, а я – маленькую плату. Совсем маленькую. Ты её и не заметишь.

– Какую плату? – прошептала я, хотя внутри уже знала ответ. Знала, но не хотела признаваться себе.

– Душу, – сказал он так же буднично, как говорят о сдаче в магазине. – Через тридцать лет. Срок немалый. Ты успеешь пожить. Всласть. Как королева. А потом – ну что ж, потом придёт время платить по счетам.

Я засмеялась. Горько, надрывно, так, что сидевшая за соседним столиком девушка обернулась.

– Душу? Ты в каком веке живёшь? У меня и души-то, наверное, нет. Высосали всю по капле эти… – я махнула рукой в сторону окна, за которым темнел мой город, моя жизнь, моя клетка. – Забирай. Мне всё равно терять нечего.

Он смотрел на меня долго, изучающе, как смотрят на редкий экспонат в музее. Потом кивнул, будто принял решение, которое давно уже принял ещё до того, как сесть за этот столик.

– Сделка, – сказал он. – Твоя кровь – твоя подпись.

Он поднёс салфетку к губам и дунул на неё. Бумага вспыхнула ровным, золотистым пламенем, не обжигая его пальцев, и сгорела дотла за секунду, оставив в воздухе тонкий, едва уловимый запах серы и корицы.

И мир вокруг меня поплыл, закружился и растаял в золотистой дымке.

А за двадцать лет до того, в клубе «Полигон», где музыка била тяжёлыми басами прямо в грудь, а свет резал глаза острыми лучами, было иное.

– Светка! – орала мне в самое ухо Ленка, пахнущая дешёвыми духами и самою юностью. Её духи назывались «Прелесть» и стоили три рубля в киоске у метро, но казались нам тогда ароматом самой свободы. Ленка была в короткой юбке из чёрной кожи и в топике с блёстками, и блёстки эти при каждом её движении осыпались на танцпол, оставляя за ней мерцающий след. – Глянь, вон тот краш! Пялится на тебя, словно завороженный!

Я стояла у стойки, сжимая в руке пластиковый стаканчик с чем-то шипучим и сладким, что здесь называли «шампанским». Мне было семнадцать, и я была уверена, что вся жизнь впереди, как бесконечная дорога, уходящая за горизонт. Я была в джинсах, купленных на вещевом рынке, и в белой футболке, которая казалась мне верхом элегантности. Волосы, коротко стриженные после того, как я отрезала косу в знак протеста против школьной формы, топорщились ёжиком, и я всё время поправляла их, боясь, что выгляжу как мальчишка.

Сквозь толпу и мигающий свет, рассекая танцпол подобно стреле, ко мне пробирался юноша в белом джинсовом костюме. Был он нездешней красоты, точно падающая звезда, ненароком застрявшая в дыму и мишуре дискотеки. Люди расступались перед ним, даже не замечая этого, как расступается лес перед невидимым ветром. В руке он держал мою салфетку. Ту самую, с детскими «хочу» и алым кляксом, словно принёс её из грядущего. «Хочу быть богатой, красивой, знаменитой, счастливой».

– Хочешь, исполню? – спросил он, и голос его прозвучал не в ушах, но прямо в сознании моём, перекрывая грохот музыки и крики толпы.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. В его глазах не было отражения ни мигающих огней, ни танцующих людей – только я, маленькая, в белой футболке, с ёжиком на голове и с пластиковым стаканчиком в руке.

В семнадцать лет не ведают сомнений. Есть лишь жажда чуда, немедленного и яркого.

– О, класс! – закричала я, поднимая бокал с шипучим, дешёвым шампанским. Шампанское плеснуло через край, и капли упали на его белый костюм, но не оставили следа. – Исполняй!

– Будет исполнено, – кивнул он, не сводя с меня своих ледяных, прозрачных глаз. И салфетка в руке его вспыхнула вдруг коротким, жарким золотым пламенем, обратившись в горстку пепла, что медленно просыпалась меж его длинных пальцев.

Я смотрела на этот пепел, и сердце моё билось где-то в горле, но не от страха – от восторга.

– А как тебя зовут? – спросила я, когда он уже повернулся, чтобы уйти.

Он обернулся, и в свете стробоскопа его лицо на секунду стало нечеловеческим, почти пугающим.

– У меня много имён, – сказал он. – Но ты можешь звать меня просто… Белый.

И он исчез в толпе, растворился, будто его и не было, оставив после себя лишь запах корицы и серы, который потонул в облаке дешёвых духов и сигаретного дыма.

– Светка, ты чего? – Ленка трясла меня за плечо, и лицо её было испуганным. – Ты побледнела вся. Тебе плохо?

– Нет, – я мотнула головой, прогоняя наваждение. – Нет, всё хорошо. Просто… показалось.

Но я знала, что это не показалось. В кармане моих джинсов лежала горстка пепла, и она была холодной, как лёд.