АЛЕКСАНДР ЗУБКОВ

РАССКАЗЫ

В МИРЕ ЖИВОТНЫХ

Не знаю, зачем я вернулся. Мне было неплохо и там, где я был до этого. Но уже за много дней до решающего мгновения я понимал, что никуда не денусь и в назначенный час отправлюсь в путь. Неизбежность этого иногда пугала меня и заставляла в слепой ярости сжимать зубы. Иногда я храбрился – говорил себе, что я свободный человек и вполне могу остаться. Но даже тогда я чувствовал, что моё напускное бахвальство не стоит ломаного гроша.

Если меня спросят о причинах моего решения, ничего вразумительного я не отвечу. Причины эти лежат вне сферы слов. А в последнее время я, кроме того, ясно чувствую, как я уже сказал, предопределённость всего, что вершится на этом свете.

Скорее всего, это был сон. Да, именно так. И ведь не зря я употребил слово «вернуться». В сущности, я животное, зверек. И потому неудивительно, что вопреки здравому смыслу я двинулся в путь. А удерживало меня лишь одно человеческое свойство – инертность или консервативность. Человек, как известно, ко всему привыкает и очень неохотно и боязливо рвёт с прежним образом жизни. Что ж, убеждал я себя, привыкну и здесь. Так и случилось.

Это не произошло, конечно, легко и сразу. Первоначально меня одолевало гнетущее чувство растерянности и страха. Зачем я вернулся? – снова вопрошал я себя. Ведь однажды уже был исход – и неизбежный, как всегда – из этого мира. Стоит ли после этого вступать на прежний путь? И опять я принимал нелепую позу свободного духа и начинал даже вертеть в руках компас, как бы собираясь убраться восвояси. Когда компас разбился, я вздохнул и произнес перед собой какуюто сумбурную речь – не помню точно её содержания. Через два дня я с содроганием понял, что есть еще звёзды, и мой душевный покой на короткое время снова был нарушен. Ах, право, зачем на свете так много призрачных вещей, вуалирующих фаталистичность всего земного в ненужные и развращающие символы? Слава Богу, что со временем человек начинает относиться иронически к этим покровам. И теперь я со смехом взираю на глупую Полярную звезду, которая уже не пробуждает во мне никаких желаний.

Я благодарен Еноту, который первым встретил меня. Поначалу мы плохо понимали друг друга. Наверное, это оттого, что мы шли разными путями во время моего отсутствия. Он изменился, шерсть на груди стала иного оттенка, иной стала форма зубов, ушей. Да и я, наверное, претерпел какието необратимые метаморфозы. Каждый из нас, понятное дело, гордился своей новой сущностью, полагая её чемто существенным и единственно верным. И когда прошли первые деликатные чувства встречи, мы почти только тем и занимались, что подтрунивали друг над другом, а иногда дело доходило и до почти злобных стычек. А ведь мы были с ним посвоему мудры и понимали нелепость всего этого. Однако же проклятый бес нетерпимости поминутно искушал нас.

Вторым сильным ощущением были проснувшиеся воспоминания. Когда серп луны медленно проходил свой путь между кронами деревьев, в туманных сумерках зазывали подруг соловьи, а ранним утром трава была в прохладных каплях росы и птицы подымали гвалт, приветствуя восходящее солнце я с изумлением говорил – Господи, ведь было так! – и эти нелепые тривиальные слова пробуждали в моей душе чувство щемящей тоски, от которой негде было укрыться. Впрочем, и это переживание, как и все сильные чувства, было непродолжительным. Вскоре я, как ни пытался, не мог уже понять, что же заставляло меня со слезами на глазах провожать взглядом крадущийся в небе месяц.

Итак – свершилось. Я вернулся, и пути назад, по-видимому, нет. Да и сколько же можно метаться? Высочайшая мудрость жизни – найти свой маленький уголок и тихо и спокойно встречать каждодневно светило, с благодарностью принимать отпущенные тебе провидением радости, переносить выпавшие на долю беды, состариться в этом уголке и тихо уйти под выдержанные и умеренные соболезнования нескольких близких существ.

Случилось так, что судьба свела меня с термитами. Я не роптал на неё. Термиты, так термиты, сказал я, и почувствовал даже что-то вроде гордости за своё спокойное отношение к происходящему. Термиты, конечно, имеют много недостатков – за всё время я не слышал ни одного слова из уст термитов, они объясняются мимикой и жестами. Научиться понимать их не так просто, путь к пониманию всегда труден, но это возможно, я убедился на собственном опыте. Можно даже найти величайшие достоинства и свои несомненные ценности в этом способе общения, увидеть подлинное величие в отличной от нашей морали, и желать слиться с их обществом. Конечно, вполне это невозможно, ты всегда будешь несколько чужим, иногда сфальшивишь в их стройном хоре. Не надо изображать из себя стопроцентного термита – всётаки ты не совсем термит. Ты просто существо, уважающее и в пределах своих возможностей понимающее их, и на этом основании ожидать соответственного отношения к себе.

Иногда их поступки вызывают нечто вроде чувства недоумения. Один из них залез мне в ухо и вылез через нос, видимо проделав в моем мозгу ход. Я ничего ему не сказал, я замкнулся в собственной обиде и это было в общемто неумно. Сейчас я думаю, что надо было объяснить ему напрямик, что своим поступком он, пожалуй, причинил мне вред. Я уверен, что он понял бы меня и сердечно извинился, пообещав впредь никогда не повторять подобного. Пожалуй, мы бы стали даже лучше относиться друг к другу. Но он пошёл своей дорогой, волоча подхваченную волосинку из моего носа, а я только с молчаливым укором глядел ему вслед. Кто знает, может быть и я, сам того не желая, обижаю их. Ведь достаточно мне двинуться, и это может стоить и жизни любому из них.

Они соорудили на моем животе свой термитник. Постепенно он разросся и поглотил мои ноги. Я попросил на летнее время оставить голову на воздухе, так что имею возможность ежедневно любоваться живописными окрестностями и вечно меняющимися картинами в небе. От меня им нужно только одно – мое тепло, я так предполагаю. Этого, конечно, нельзя утверждать со всей определенностью, я не вижу, что происходит внутри, да я и не слишком задаюсь подобным вопросом. Я полезен их обществу, и они платят мне тем, что кормят и поят меня. В науке это называется симбиоз или хозрасчёт. Грубые слова. Я бы назвал это союзом или содружеством. Что касается симбиоза, то я, честное слово, был бы несчастен, если бы мой хлеб мне доставался даром.

Иногда меня навещает Енот. Он приносит мне каких-нибудь лакомств, но чаще всего это лакомства на его взгляд. В свою очередь я предлагаю ему часть своих блюд, и тоже довольно часто невпопад. Из деликатности и скрытности мы не подаём виду, что ожидали другого и втайне жалеем извращённые вкусы друг друга. Но, по-видимому, есть много хорошего и в таком общении, и нет-нет, да и вспыхнет искорка настоящего дружеского чувства, и мы в молчании следим за неровным полётом бабочки или величавым шествием навозных жуков.

Я наблюдаю жизнь зверей во всей её первозданной непосредственности. У них свои радости и несчастья, любовь и голод, победы и поражения. Не далее, как вчера старая гадюка поведала мне о своей несчастной любви. Не буду занимать ваше внимание подробностями этой трогательной истории, скажу только, что я был растроган до слёз чистотой проявленных этим животным чувств и мудростью, с которой оно отнеслось к печальному исходу своей страсти. Я говорю – гадюка, она, на самом деле это был самец, мужчина, ибо только мужчина, по-моему, может чувствовать столь сильно и возвышено, в то время как женщина в любви – либо раба, либо злодейка, либо изменница. Видимо, отлично понимал это и сей достойный представитель пресмыкающихся, иначе я не могу истолковать то грустное дрожание его раздвоенного языка, когда он, израненный в боях, которыми изобиловала его нелегкая жизнь, медленно уполз на север, надеясь найти смерть во льдах и холодном мраке.

Я столь долгое время нахожусь уже здесь, что меня не удивляет храбрость зайцев и изящество медведей, благородство червей и добродушие лис, тонкий ум куропаток и добрый юмор диких свиней. От дождей и солнца кожа моя огрубела, и я думаю, что к следующему лету лицо моё покроется шерстью. Я нашёл свой уголок и как нелепый сон вспоминаю кишащие людьми города.

Сегодня в размеренное течение моей жизни ворвалось одно событие, которое я сам пока еще не могу истолковать.

Я увидел девушку, она шла по траве босыми ногами и держала в руках утюг. Девушка эта была само совершенство, я не возьмусь описать обыкновенными человеческими словами её лицо и фигуру. Тем более глупой была бы попытка подобрать определение тому, что светилось в её глазах. Только Всевышний языком плоти и духа мог свой недоступные нам идеи, создав это прекрасное существо. И только истинному художнику дано приблизиться к этой тайне и чуду – приблизиться, но не постигнуть.

Вывернув голову так, что заболела шея, я провожал её взглядом. Она прошла совсем рядом, и я, глупое и ничтожное создание, облепленное термитами, с мозгом, вытекающим из отверстия в носу, не смог удержаться и заговорил с ней.

–Девушка, – хрипло и торопливо проговорил я, – где вы достали утюг? Не могли бы дать мне его на время?

Она с улыбкой протянула мне этот утюг, и так руки у меня в термитнике, я схватил его ручку зубами. Она пошла своей неведомой дорогой, а я с утюгом в зубах застонал от горя. Я выпустил утюг и обжегся, потому что он был горячий.

–Девушка! – крикнул я. – Когда же я верну вам утюг?

Но она с улыбкой погрозила мне пальцем, и сказала:

–Мне не нужен утюг, – и продолжила свой путь, и вскоре исчезла.

Если очень сильно вывернуть шею, то краем глаза я могу заметить блеск утюга, откатившегося в сторону. Сейчас вечер, и шея у меня очень болит, но я снова и снова со стоном поворачиваю голову.

Что будет завтра? О том знает только Господь Бог.

В КОЛОДЦЕ

Я неудачник. Иногда мне кажется, что высшие силы избрали меня объектом для своих экспериментов. Конечно, это чушь. Есть лишьЕго Величество Случай. Человек в поте лица добывает хлеб, строит свою маленькую вселенную, вдруг нелепая случайность обрывает эту нехитрую мелодию, ставя всё вверх ногами. Такие трагедии происходят сплошь и рядом и наводят посторонних на непродолжительные философские размышления. Лучше всего ограничиться просто вздохом. Не так уж нам много дел до чужих горестей. Когда же стрела случая настигнет нас, не следует ожидать чего-то сверхъестественного от других. Надо преодолеть первый период, когда дух скрутился в лист Мебиуса, зациклился в петле обратной связи и мучит сам себя бесконечной цепью одних и тех же вопросов, не в силах по своей линейной природе иным образом встретить нелинейное событие, каковым является случай. Затем надо попытаться перестроить жизнь на новых основаниях.

В тот вечером я прогуливался по улицам города. Мы живём не в Америке, и по вечерам даже в городе можно подышать относительно свежим воздухом. Отчасти я и сам виноват в том, что случилось. Я не слишком внимательно смотрел себе под ноги, полагая (и ведь с достаточной степенью достоверности именно так и было), что под ногами у меня надёжный асфальт тротуара. Темнело, в домах зажигались окна, по улицам с шуршанием пробирались редкие машины, прохожие спешили успеть в магазин или в кино. Я погрузился в расслабленное мечтательное созерцание, в сознание воцарилась блаженная пустота.

Я проводил взглядом хорошенькую женщину, ни с того ни с сего улыбнувшуюся мне, и в следующий миг я упал в колодец.

Я думаю, что это один из самых странных колодцев, какие только есть на белом свете. Стены его скользкие и гладкие, вода, наверное, уже миллион лет как испортилась. На дне его водятся пиявки и ещё Бог весть какие твари, предначертание которых – высасывать кровь из живых существ. Впрочем, ведь могло быть и хуже. Если бы воды здесь было чуть побольше, я бы попросту утонул, а так я стою, и из воды высовываются мои плечи. Хуже всего то, что внизу скопилось много вязкого ила, так что я в полном смысле слова, влип.

Что ж, я отдал дань обычным в такого рода случаям порочным философским размышлениям, с неподдельным пафосом взывая к Богу ответить, за что, собственно, он подверг меня такому наказанию. Мне очень хотелось найти ту логическую цепь событий, из которой вытекало моё настоящее положение, но все мои конструкции носили над-материальный мистический характер, и потому, как истый вульгарный материалист, без сожаления отмёл их. Я пришёл к заключению, что это и есть просто случай, и конечно ещё долго метался в чёрном скрежете обиды и чувства несправедливости.

Изголодавшиеся пиявки поначалу причиняли мне великие страдания. Но, насытившись, они умерили свой пыл, и теперь лишь иногда лениво посасывают моё изъеденное тело. К смраду же человек очень легко привыкает. Тем не менее положение моё заставляло искать какого-то выхода. Своими силами я не имел ни малейшей надежды выбраться отсюда. Мне оставалось надеяться на постороннюю помощь. В колодец часто заглядывали прохожие. Одного из них я окликнул. Это оказался на редкость вежливый и приятный человек.

–Доброе утро, – приветствовал он меня, ибо было уже утро.

–Доброе утро, – ответил я. – Извините меня за то, что отнимаю у вас время. Понимаете, я упал в колодец и желал бы выбраться отсюда.

–Понимаю, – сказал он сочувственно и покраснел. Я тоже покраснел. Всё-таки попасть в колодец – довольно мерзкая и стыдная штука, и я подумал, что может быть зря поведал об этом первому встречному. Он может подумать Бог весть что – например, что я напился вдрызг пьян и попал сюда исключительно в результате этого, то есть мне воздано по заслугам. Или что я якшался с дурной компанией, которая обошлась со мной так нехорошо.

–Чем же я могу помочь вам? – наконец любезно осведомился он. – Мне до вас не достать.

–Если бы вы встретили где-нибудь человека с верёвкой, то не могли бы ли вы попросить его прийти мне на помощь?

–Да, верно, – хлопнул он себя по голове. – Знаете что? Я, пожалуй, сам найду сейчас веревку и вызволю вас.

–Я не знаю, как мне вас благодарить, – растрогано сказал я.

Он довольно скоро вернулся с дворником и верёвкой. Дворник беспрестанно ворчал, что если разные тут попадают в колодцы, так пусть и вылезают сами, а нечего будить людей спозаранку, да ещё требовать казённую верёвку. Особенно он напирал на факт казённости верёвки.

–Дворник не совсем общительный попался, – смущенно сказал мой благородный избавитель.

–Да, – сказал я.

–Держите верёвку, -сказал он.

Я поймал конец верёвки, и он принялся тащить меня наверх. Не тут-то было. По-видимому, ноги мои очень прочно засели в иле. После нескольких рывков верёвка ослабла.

–Ничего не получается, – сообщил он. И обратился к дворнику. – Помогите мне.

–Руки у меня не казённые, – мрачно ответил дворник.

Я почёл необходимым обратиться к нему со следующими словами:

–Послушайте, товарищ. Я очень уважаю те тонкие различия, которые вы делаете между казённым и неказённым. Я вижу, что вы умный и достойным человек, пекущийся более всего о справедливости, и поэтому считаю своим долгом компенсировать эксплуатацию казённой верёвки и ваших неказённых рук.

Я бросил ему рубль, и он принял деятельное участие в моём избавлении. Дворник действительно был достоин высочайшего уважения. Такая непосредственность в проявлении истинных свойств человеческой натуры кажется мне очень мудрой. Дворники вообще чрезвычайно мудрый народ. Мне даже кажется, что это какая-то новая раса, развивающаяся и растущая в лоне человечества, вырабатывающая ясную и чистую мораль, не замутненную различного рода псевдоморальными примесями. Если бы у меня был миллион рублей, я бы позвал миллион дворников, и они бы приложили всю свою энергию к делу, которое, в этом случае, имело бы несомненно благоприятный исход.

Но одного дворника и одного благородного чудака оказалось мало. Я не сдвинулся с места.

–Бесполезно, – констатировал прохожий. Помолчав, он добавил: – Я опаздываю на работу.

–Ради Бога, идите, – попросил я. – Я и так уже отнял у вас уйму времени.

–А как же вы? – неуверенно произнёс он.

–О, не стоит беспокоиться, я что-нибудь придумаю.

–Только, пожалуйста, не оттягивайте дело. Раз уж вы попали в колодец, то надо без всяких ложных сомнений и стыда звать на помощь. Со всяким может случиться. Главное – не оттягивать. Этот ил засасывает всё глубже и прочнее. Если хотите, то, придя на работу, я позвоню и вызову автокран.

Я слегка испугался. Дело дошло уже до автокрана. Я вообще не люблю привлекать к себе внимание и поэтому одеваюсь в неприметный серый костюм и серую шляпу. Мысль, что на глазах у всей улицы меня будут вытаскивать автокраном, произвела на меня болезненное впечатление. Но что же было делать?

–Пожалуй, ничего другого не остаётся, – сказал я. – Большое вам спасибо, и извините ещё раз за беспокойство.

–Не стоит благодарностей. Мне действительно надо спешить, – он развёл руками. – Желаю вам всего доброго. Не унывайте.

И он ушёл. Дворник давно уже исчез, не тратя лишних слов на живописание очевидных фактов. Сердце моё пронзила острая зависть. Насколько я мог понять по тому клочку неба, которое открывалось мне в проёме колодца, погода на улице была чудесной. Люди, по-видимому, наслаждались свежим воздухом и золотистым утренним солнцем. Я подумал, что мой прохожий всё-таки ещё успеет остановиться у бочки и выпить кружку пива.

Потом он придёт на работу, сядет за свои бумаги и подремлет немного в кресле. Что касается дворника, тот, надо думать, тоже сумеет распорядиться честно заработанным рублем.

Чувство отрезанности от всего земного свинцовой тенью легло мне на сердце.

Пиявки снова подступились, и мне не оставалось ничего другого, как молча переносить боль. Я ничего не мог с ними поделать. Если я начинал двигаться, пытаясь сбросить их, то чувствовал, что погружаюсь в ил ещё глубже. В мутной воде я различал ещё какие-то существа неопределённой формы. Они, кажется, разглядывали меня своими фосфоресцирующими глазками, но пока не приближались. Вид их вызывал омерзение, самым же страшным было то, что я не знал, чего можно от них ожидать.

Всё это было слишком сильным испытанием для обыкновенного человека. Я заплакал, как ребёнок. Я вспоминал вчерашний вечер с болью и тоской. Как было всё прекрасно! О, если бы я пошёл другой улицей, ничего бы этого не было. А можно было даже совсем не выходить на прогулку, я превосходно провёл бы вечер дома за чтением Шекспира и рюмкой коньяку. И то, что я вышел из дому и бесцельно разгуливая по городу, попал точнёхонько в этот колодец, застыл в моём мозгу как чужеродный предмет, вокруг которого образуется воспаление неприятия.

Надо было чем-то заняться, чтобы отвлечься тягостных мыслей. Я написал письма немногочисленным родственникам и двум-трём друзьям, в которых сообщал что у меня всё в порядке. А мне так хотелось излить кому-нибудь душу, поведать о несчастии, которое обрушилось на меня. Но имел ли я право взваливать на их плечи сою беду? Да и чем они помочь мне, находясь где-то на другом конце света? Затем я снова погрузился в тягостные думы, из которых меня вывел окрик крановщика.

–Эй, приятель, – крикнул. – Это ты что ли угодил в колодец?

–Да, именно я. Вы приехали вытаскивать меня?

–Точно. Что-то мне не нравится твой колодец. Не знаю, получится ли что-нибудь.

Эти слова повергли меня в ужас. Я именно уже начинал догадываться, что ничего не получится. Какое-то тягостное и мерзкое предчувствие охватило меня.

Крановщик ухмыльнулся наверху.

–А ты молодец. Напился вчера небось в стельку, а?

–Что вы, что вы, я можно сказать почти не пью.

–Сказать всё можно. Знаем мы всё прекрасно. Известно, как попадают в такие переделки. Я, скажу тебе по секрету, парень, один раз я сам слямзился в колодец.