Пятнадцать лет назад, в десятом году этого века, я оказался в Москве в командировке. Поселили меня в недорогой гостинице в номере на двоих – невелика птица!

Вечером в номер вошёл невысокий человек с седыми волосами, стоящими ежиком, и круглой лысиной на затылке. Глаза у него тоже были круглые, голубые, улыбчивые и приятные.

Он снял светло-коричневый плащ и оказался в сером костюме и белой рубашке с синим галстуком.

– Герберт Герхардович Майер, – представился я, пожимая его небольшую, но твёрдую руку.

– Вы немец? – спросил он.

– Увы!

– Почему «увы»? – подхватил он мою игру в Штирлица и генерала.

– Потому что мне не дали номера люкс.

– О! Machen Sie aus einem Furz keinen Donnerschlag¹! Не придавайте значения!

Я засмеялся:

– Так вы тоже немец?!

– Нет. Меня зовут Валерий Павлович Архипов.

– Вы говорите на чистейшем немецком, да ещё знаете немецкие поговорки, которых даже я не знаю! Где вы такому научились?

– Не поверите! В нашей советской школе!

– Ну, наверное, в спецшколе с углубленным изучением иностранного языка?

– Опять не угадали! В самой, что ни на есть, обыкновенной сельской школе, причём в далёком сибирском селе!

– Удивительно!

– Не буду скромничать, у меня оказались способности к языкам. Я окончил институт иностранных языков, работал вузовским преподавателем, сейчас декан соответствующего факультета очень известного педагогического университета. В Москву приехал на симпозиум, так сказать, делиться опытом.

– Думаю, вы знаете не только немецкий?

– Разумеется: английский, французский, испанский я тоже знаю.

– Восхитительно!

– А всего этого могло не быть… Я мог бы стать заурядной шпаной, преступником, завсегдатаем нашей замечательной пенитенциарной системы. Если бы не один человек…

– Какой человек?

– Если у вас нет срочных дел, я могу вам рассказать свою историю.

– Мне будет любопытно.

– Ну так слушайте.

Мы сели за столик друг против друга, и он начал:

– Итак, я жил в далёком сибирском селе, расположенном ровно в трёхстах километрах от двух областных центров. Семья у нас была неблагополучная: мать постоянно болела, отец запойно пил, и у них было двое детей: я и моя сестрёнка Нинка. Я считал, что семьи несчастней нашей не было на всём белом свете. Мы с Нинкой и матерью были в постоянном напряжении и готовности номер один бежать из дома куда глаза глядят. Мне было одиннадцать лет, когда в пятом классе у нас началось предметное обучение. Нашу учительницу немецкого языка звали Антонина Александровна. Она была среднего роста, полной женщиной, с прекрасными густыми волосами, которые она укладывала на затылке шикарным золотым узлом. Но она была немножко грузноватой, и рисовала себе слишком широкие чёрные брови. Возможно она, как и многие в то время, считала, что чёрные брови прекрасно сочетаются с золотыми волосами. Не знаю, иногда мне казалось, что это красиво, а иногда, что ей было бы лучше пользоваться собственными бровями, данными ей богом.

Она одевалась всегда строго: приходила в класс в оранжевом костюме, плотно облегавшего её фигуру, снимала пиджак, вешала его на спинку стула и оставалась в юбочке, подпоясанной ремешком, белой блузке и галстуке.

Стояли первые дни октября. Мы с матерью и сестрой сидели на кухне и смотрели в окно. Темнело, только на небе рдела узкая полоса заката. В душе было тяжело и холодно.

– Сколько времени? – спросила сестра.

– Да кто ж его знает. У нас нет теперь часов, – ответила мать.

– Да, помню.

– Купил же кто-то! Чтоб у него руки отсохли! – сказала мать, грызя ногти. – Лёнька, ты выучил уроки?

– Ничего я не выучил!

– Опять двойку получишь!

– Ну и пусть! Плевать мне на двойки!

– Мамка! Мамка! Он идёт! – тихо сказала Нинка, и глаза её остановились. В них был не детский страх, а взрослый ужас.

– Пьяный! – прошептала мамка. – Боже мой! Пьян, да ещё как… Сейчас задаст нам… Нинка! А нож-то на столе! Я же просила убрать!

Я бросился к столу, схватил нож и бросил под буфет.

Смотрю в окно. Отец вваливается в калитку, держится за штакетник, ловя равновесие. Поймал, оторвался от ограды, пошёл к веранде. Сейчас будет здесь… И начнётся…

– Зачем мы остались?! – говорю я.

– Мамка, мне страшно! – пищит Нинка.

Отец гремит уже в сенях. Внутри у меня что-то обрывается. И вот он уже перед нами, взгляд мутный, тяжело дышит, до нас долетает запах перегара.

– Что?! Всё отродье налицо! И жрать опять не приготовлено!

– Так нет ничего, – всхлипывает мамка. – Не из чего готовить.

– Всё уже сожрали! Дармоеды! Убью, сволочь! Тебя и твоих ублюдков!

Это свойственная отцу немотивированная ярость.

Отец хватает стул и запускает в мать. Она закрывается руками, кричит от боли, Нинка от ужаса. Отец бросается на мать, бьёт кулаком в лицо. Я хватаю отца за рубаху. Ткань трещит и рвётся. Мать вырывается и бежит к двери, мы следом за ней. Я пропускаю Нинку вперёд. Несёмся к калитке, отец кувырком скатывается с крыльца и не отстаёт. Он не закрыл калитку, и это нас спасает. Я захлопываю её перед его носом. Он, как разъярённый бык, налетает на забор и падает. Мы несёмся по улице.

Двор тёти Тоси Волковой. У неё открыта баня. Погони нет. Забегаем во двор. В доме ещё горит свет. Мы не стучимся и тихо пробираемся в баню. Запираем дверь изнутри на засов. Слава богу, отец нас не убил! Мать и Нинка плачут навзрыд. Я мужчина – мне не положено. А стучать зубами можно. Ночи в октябре холодные.

– Мамка, я замёрзла, я есть хочу! – скулит Нинка.

И всю ночь мы не спим и трясёмся от холода и страха.

Приходит утро. В баню проникает рассвет. Можно разглядеть друг друга. У матери синяк под глазом и чёрное предплечье – по нему пришёлся удар стулом.

Конец ознакомительного фрагмента.