– А кстати, – предложил Мурчик, – как насчёт театра?

Мурчика услышали. Мы остановились и вопросительно

посмотрели на него, ожидая продолжения…

«Как насчёт театра?» – замечательное название для

следующего репортажа из харьковского общежития и

его окрестностей.

«Финиковая баня». А. Шишов.

1. Разговор в полупустом трамвае

– Мне очень понравилось в сауне, – со вздохом признался Юра Любецкий по прозвищу Профессор, – жаль, что мало.

– Кому не понравится? – откликнулся Валера Подосочный. – Нам ещё и доплатили…

Полупустой трамвай наконец-то тронулся, и мы, усевшись плотной группой по обе стороны прохода, произвели основное первичное действие дисциплинированных пассажиров – купили билеты.

Длинная розовая лента, разбитая на трёхкопеечные фрагменты с указанием индивидуальных шестизначных номеров и номинала за проезд, была куплена, естественно, на средства, найденные под ковриком в бане. Билетами торговала касса самообслуживания, рассчитанная на честность и порядочность пассажиров, подавляющее большинство которых и составляло армию пользователей общественного транспорта. Доморощенные экономисты, не бросившие в щёлку деньги, но отмотавшие себе билет, то есть обокравшие государство на три копейки, были для Великой Страны не более чем допустимой статистической погрешностью. Но горе им, если подлог с билетами заметит бдительная бабуля или, ещё хуже, дедуля с орденской планкой – позорная публичная известность всевагонного масштаба обеспечена на всю поездку. Даже если в искупление вины будет куплено три билета вместо одного, считай, за десять копеек вместо трёх, трамвайно-троллейбусные аксакалы не успокоятся. Добив и устыдив уличённую в мошенничестве жертву, они перекинут возмущенное общественное мнение от частного к общему, как из дырявого мешка горохом, поминая всуе непутёвую молодёжь, космополитов, стиляг, тунеядцев, длиноволосиков, хиппи и тлетворное влияние Запада. Номенклатура отщепенцев, развращающих сознательное общество, зависела исключительно от исторического периода, в котором бравым пенсионерам, сплочённым сознательностью и тяжёлым назидательным прошлым, удавалось проявить свою возрастную дальнозоркость и стать грудью на защиту великого достояния советского народа – бесконтрольную продажу билетов за проезд в общественном транспорте.

Кассы самообслуживания, если посчитать все «за» и «против», давали потрясающий экономический эффект. Они упраздняли армию кондукторов с неприлично низкими заработными платами и неоправданно высокими профсоюзными преференциями в виде санаториев, домов отдыха и отпусков, полагавшимися за бесконечный обмен клочков пронумерованных бумажек на кругляши металлических монет. Это с одной точки зрения, ловко скрытой прогрессивными газетными штампами. А с другой, по основной версии, – это факт безоговорочного доверия простому советскому человеку, повышающий его самооценку на пути к светлому, честному и справедливому будущему. «Лучший контролёр – совесть» под трафарет наносилось на доступные внутренние поверхности общественного транспорта. Там же, на свободных от лапидарных лозунгов местах, находили себе место вежливые напоминания о том, что «Первые четыре места для детей и инвалидов», строгие указания «Взял билет – проходи в салон» и, конечно же, лаконичные подсказки для слабоумных над каждой дверью – «Выход».

Обманывать кассовый аппарат было стыдно и неинтересно, и тем не менее иссушенные утренней жаждой студенты, как бы случайно окружившие агрегат, с лёгкостью зарабатывали на пару кружек пива перед лекцией, манипулируя на разнице между передаваемой для оплаты мелочью и количеством монет, опускаемых в кассовый зев. При всём этом неприглядном проявлении низменных инстинктов оставался только один положительный момент – количество билетов, отмотанных и переданных в обратном направлении, всегда соответствовало заявленным. Что честно, то честно.

– Дай мне, – Мишка Костецкий протянул руку за билетами, – обязательно должен быть счастливый.

Мишка, быстро пропуская ленту между большим и указательным пальцами, смотрел на билеты и сравнивал в уме сумму первых трёх с суммой трёх последних цифр, просчитывая результат со скоростью электромеханической машины «Табулятор Т5-М».

– Есть, – воскликнул Мишка и принялся старательно вырывать счастливый билет из средней части длиннющей ленты.

– Зачем ты это делаешь? – беспокойно спросил Профессор, видя, что дрожащий на стыках трамвая процесс изъятия счастья из череды заурядных соседей задевал значительные интересы смежников, превращая их в обезличенные бумажки.

– Счастливый билет нужно обязательно съесть, – нравоучительно ответил Мишка, – а то удача отвернётся.

– Ну, хорошо, – повернулся к нему Манюня, он же Серёжа Коцюба, двухметровый гигант, – ты его съешь… А войдет контролёр, что ты ему предъявишь?

– Он заплатит штраф. И это будет его маленькое счастье, – пошутил Вова Муров по прозвищу Мурчик.

– Я шо, дурной, – обиделся Мишка, – я его съем, когда мы приедем.

Вялый смешок символически отозвался в ответ на Мишкино откровение.

– Это не очень-то и честно, – дружески стараясь поддержать шутку и Мишку одновременно, предложил я, – билет куплен на общественные деньги, значит, и он общественный. Предлагаю поделить счастье поровну и всем съесть по кусочку. В качестве таблетки от неудач.

– Таблетку под язык, – невнятно произнёс Шура Токаев, глядя в окно, но я его расслышал.

– Макаёнок, – в тон ему ответил я.

– Ничего не понял, – пожал плечами Серёня Сергеев, – о чём они говорят? Манюня, ты понял что-нибудь из их тарабарщины? Какую таблетку? Какой ребёнок?

Манюня неопределённо пожал плечами, предпочитая не вникать в подробности того, что ему неинтересно.

– Это спектакль такой. «Таблетку под язык» называется. А пьесу написал Макаёнок, а никакой не ребёнок, – пояснил я Серёне, – это фамилия у него такая. Макаёнок. Кстати, известный драматург…

– А мы его смотрели? – спросил Шура, вполоборота развернувшись ко мне. – Что-то не помню.

– Не-а. В «Сатире» мы смотрели только «Ревизор» и «Маленькие трагедии большого дома». На «Таблетку» идти сломало – один день из жизни председателя колхоза и всё такое… Вспомнил?

– О, «Маленькие трагедии большого дома», – оживился Шура и театрально процитировал Андрея Миронова: – «Канапе, вот оно, зараза…»

– «В его клопах дворянская кровь течёт!» – подхватил я реплику, и мы рассмеялись сугубо своему далекому, московскому.

– Это правда, что вы в Москве все спектакли пересмотрели? – уважительно спросил Манюня и развернулся к нам с Шурой, перекрыв коленями проход между рядами.

Я задумался, прикидывая в уме вероятность положительного ответа, и после непродолжительной, вовсе не театральной паузы, с деланным глубоким вздохом, изображающим разочарование и досаду, произнёс:

– Конечно же, не все. Физически это, наверное, было возможно… Но такой цели мы перед собой не ставили.

– Мы вообще не ставили перед собой каких-либо целей, но в итоге побывали

во всех театрах Москвы, открытых летом семьдесят пятого, уже позапрошлого, года, – уточнил Шура, поудобней устраиваясь на сиденье.

– Молодцы… Можно сказать, браво, – протянул Мурчик. – Это вы так в Москве на практику ходили?

– На практику мы ходили в свободное от театров время, – высокомерно, не скрывая покровительственной иронии, ответил Шура.

– А чем вам театры мешали ходить на практику? – пожал плечами Профессор.

– Ты знаешь, Профессор, мы сделали в Москве гениальное открытие, – доверительно наклонившись в сторону Профессора, сообщил я, чем вызвал в его глазах яркий огонёк повышенного интереса. – Театр и восьмичасовая смена за станком оказались патологически несовместимыми. Это социально взаимоисключающие элементы надуманного и насаждаемого мировоззрения. Это как кухарка, управляющая государством.

Шура решил меня активно поддержать:

– Поначалу думали, что всё успеем. На второй или третий день практики отработали, как положено, с семи тридцати утра до шестнадцати тридцати с перерывом на обед. Заехали в общежитие, переоделись и в театр…

– Как сейчас помню, – проявил я свою незаурядную память к деталям, – театр им. Ермоловой на улице Горького возле высотки «Интуриста». Спектакль по пьесе Фридриха Дюрренматта «Играем Стриндберга», а дальше мрак. Спать хочется… Я и так сяду, и этак, а сонливость, зараза, накатывает без продыху: голова заваливается то вперед, то назад. Ладошкой подопру, локтем в ручку обопрусь, смотрю в оба глаза, а потом брык и слетел. Смотрю на Шуру, а он голову на грудь опустил, дрыхнет, тихо так, без храпа, культурненько, и не заморачивается… Намучались... В том смысле, что я намучался, а Шура выспался…

– Но сделали вывод, – резюмировал Шура наше научное достижение, – спать в театре за два пятьдесят с человека – непозволительная роскошь. Или театр, или завод.

– После такого гениального умозаключения день посещения театра стал для нас святым. Да, Шура? Никакой работы. Отдыхали, высыпались, внутренне настраивались к встрече с прекрасным.

– А когда начался Московский кинофестиваль… – продолжил Шура, – и мы купили билеты в «Зарядье»…

– В очереди целый день простояли, с шести утра…

– С трудом достали, – дополнил Шура, – но только на утренние сеансы. Опять производство компрессоров от нас отдыхало…

– Так это сколько же денег надо, чтобы их на театры тратить? – облокотившись на широкую спину Манюни, подал голос Серёня.

Возникла пауза. Конкретно я бы смог ответить, но не здесь, а в Одессе, где у меня любовно, словно реликвии, хранились программки с карандашными птичками напротив фамилий артистов и билеты, естественно, с указанием цены. Осталось только дело за устным счётом или сложением в столбик.

– Наверное, много, – произнёс Профессор, производя в уме расчёты, не поддающиеся пониманию.

После чего уверенно произнёс, напоминая интонациями правильный ответ к сложной задаче:

– Но оно, видимо, того стоило.

– А вот некоторые… – Шура посмотрел в мою сторону, – бросив своих товарищей на произвол судьбы, в «Ленком» по контрамаркам ходили, бесплатно. Сколько?.. Три спектакля?

– Два, – гордо поправил я его, – на «Тиль» честно покупал билеты.

– А почему товарищей бросил? – с прокурорскими интонациями спросил Манюня.

– Кто сказал, что бросил? – удивился я. – Меня знакомая девушка в театр пригласила. У неё было только две контрамарки…

– А контрамарки ей Янковский дал, – язвительно вставил Шура, – сама так говорила.

– Это только на «Автоград ХХI», – поправил я его, – а на «В списках не значился» Саша Абдулов.

– А это ещё кто? – поинтересовался Манюня, – я такого и не слышал.

– Ещё услышите, – уверенно сказал я, – очень скоро услышите. Парень нашего возраста, на два года старше, но талантливый… Главную роль в «Ленкоме» получил ещё студентом, представляете. Я смотрел на него и думал: «Какой я молодец! Какой я молодец, что не поступал в театральное училище!»

– А что, хотел поступать? – удивился Манюня. – Сразу после школы?

– Хуже, – признался я, – когда уже учился в нашем институте. Какие только дурные мысли не лезли в голову.

– Она ещё обещала его с артистами познакомить, – не унимался Шура.

– И познакомила бы, – уверенно отпарировал я, – но, ты же помнишь, театр уехал на БАМ. А когда вернулся, то знакомая девушка была уже незнакомой.

– И что? С практикой у вас проблем не было? Вы, по-моему, на «Борце» должны были работать? – поинтересовался правдолюб Валера, уже давно прислушивающийся к нашему разговору.

– Нет. Не было, – ответил Шура и, усмехнувшись, добавил: – Если не считать того, что однажды, одним прекрасным московским погожим деньком, меня с Шишовым выгнали с завода. Вручил нам начальничек цеха наши неподписанные дневники по практике, забрал пропуска, и скатертью, говорит, дорожка… А так… Никаких проблем.

– И что? – с ужасом спросил Профессор. – Вы уехали в Одессу?

– Не успели, – скромно ответил Шура.

– Мы собрали свои пожитки и дошли уже до проходной… – медленно, как будто вспоминая, развивал я начатый Шурой ответ. – Я тогда ещё успел, глядя на мемориальную доску Зое Космодемьянской, подумать: «Вот, Зоя, ты тоже ушла с завода «Борец» и никогда уже сюда не вернулась…»

– Выходим мы из проходной на улицу, – продолжил Шура, – а нам навстречу Суркис…

– Наш Суркис? – не удержался Профессор.

– Ну да, Лев Давидович – доцент кафедры истории КПСС, – уточнил я. – Он меня сразу же узнал и так по-ленински, с картавинкой, бодро спрашивает: «Вы куда, молодые люди, в грабочее вгремя?». «Выгнали нас, Лев Давидович», – разводим мы с Шурой руками. А он: «Впегрёт, за мной. Кто выгнал? Гразберрёмся».

– Как он мог тебя узнать, если он у нас не преподавал? – не унимался Валера, следя за чистотой развития сюжета.

– В том-то и дело. Он меня по самодеятельности помнил, – ответил я.

– Ну-ну. Расскажи, чем ты ему так запомнился? – подключился к общей беседе Мишка, бережно удерживая между двумя пальцами счастливый билет. – Поразил своим талантом?

– А что рассказывать?.. Был вечер, посвящённый седьмому ноября, в актовом зале. Сперва выступило руководство института, потом самодеятельность. Мы играли миниатюру про студента и профессора на экзамене. Я играл студента Рыбкина. Ну, первый же курс. Дурак дураком. Старшие товарищи надоумили, как сделать, чтобы ещё смешнее было… Короче. В самый ответственный момент сценки я, студент, в свое оправдание перед профессором произношу строго по тексту: «Я знаю Гегеля и Гоголя, Фейербаха и Баха!», а потом, как товарищи науськали, от себя добавляю: «Я и Суркиса знаю!». Зал, понятно, ржёт, все довольны, хлопают. А Суркис в зале… Сидит, меня запоминает. Я, если честно, не знал даже, как он выглядит. Фамилия уж очень смешная. В итоге – я заработал дешёвую популярность и строгое разъяснение по поводу реакции Льва Давидовича. Оказывается, он как член КПСС и доцент важнейшей кафедры в институте абсолютно не разделял веселье зрителей – это уже мне немного позже в комитете комсомола поведали, в частной, так сказать, беседе. И вот… Когда я увидел Суркиса, выйдя с проходной, и он меня тут же узнал, то понял, всё – приехали. Станция Петушки – кипяток без очереди… Он меня не забыл…

– А вы знаете, как Суркису сдавал экзамен внучатый племянник Троцкого? – перебил меня Серёня.

Анонс Серёни произвёл эффект неразорвавшейся бомбы, возле которой сгрудились обречённые и обессиленные люди в трагическом ожидании счастливого конца. Повисла редкая для трамвая тишина. Все развернулись к нему в ожидании чуда.

– Дело было так… – очень обстоятельно, в лучах всеобщего внимания, приступил он к повествованию.

История, видимо, была древняя, передавалась из уст в уста, из поколения в поколение. Она приукрашалась небылицами, уточнениями и дополнениями, которые всё же саму суть происшедшего нисколечко не изменили.

Дело было так… Как-то в Одесский холодильный институт из украинской глубинки, из небольшого местечка в черте оседлости, поступил мальчик по фамилии Бронштейн. Если бы мальчик по фамилии Бронштейн был из Одессы, думаю, с ним ничего подобного бы не произошло. Но первокурсник из Бобринецкого района Кировоградской области с такой знаменитой (исключительно в кругу любителей антисоветской истории) фамилией, поселившийся в общежитии в комнате с неравнодушными к прошлому страны старшекурсниками, был обречен на розыгрыш.

Подготовка мальчика Бронштейна к экзамену по истории КПСС проходила туго: путались даты, события, съезды. Из фамилий он крепко знал только Ленина, с которого нужно было начинать любой ответ, и Сталина, о котором нужно было всё знать и ничего о нём не говорить. Ещё он знал Карла Маркса, но не был уверен в его непосредственном участии в октябрьской революции. И, конечно, Брежнева.

В этом месте натасканный на семинарах опытный студент наверняка бы не выдержал и меня поправил: нужно было произносить Великая Октябрьская социалистическая революция, а о Брежневе, если не хочешь получить «банан», – Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Верховного Совета Леонид Ильич Брежнев – и не меньше.

Сосед по комнате – искушённый старшекурсник, по-студенчески бесшабашный, в меру отмороженный, со специфическим чувством юмора и патологической любовью к сюрпризам – видя муки первокурсника Бронштейна, дал верный совет:

– У вас кто, Суркис принимает? Так чего ты мучаешься? Суркиса зовут Лев Давидович, как и Троцкого… Придёшь на экзамен, возьмёшь билет, сядешь прямо к нему и скажешь, что ты так же, как и он, уважаешь его двойного тёзку Льва Давидовича Троцкого. Добавишь, что изучил его все работы и полностью разделяешь его точку зрения… И, вообще… Ты же сам Бронштейн… Ну, ты должен знать, что настоящая фамилия Троцкого, как и у тебя, – Бронштейн. Кстати, ты ему не родственник?.. Скажешь, что он из вашего села, где все практически родственники… Запомнил? Гарантирую, Суркис прослезится, может, даже тебя расцелует и поставит пятерку. Только говори всё тихо, почти шёпотом. Суркис тогда проникнется… Уловил? А пока книжки в сторону – сбегай за пивом. Перед первым экзаменом нужно хорошенько расслабиться.

Фото из Интернета. Лев Давидович Троцкий

Бедный маленький Бронштейн под мудрым руководством соседа, сопровождаемый давящимися от смеха старшекурсниками, расслабленный после пива и абсолютно уверенный в своем успехе, решительно вошёл в аудиторию, где уже второй час принимали экзамен по истории КПСС.

Взял билет и, даже не читая вопросы, занял первый стол – идеальную позицию, позволяющую сесть к Суркису сразу же, как тот освободится.

– Вы, коллега, без подготовки? – восхищённо спросил его Лев Давидович, когда Бронштейн со строгим пробором на зализанных волосах и сияющими верноподданническими чёрными глазками расположился перед ним и принялся что-то тихо и невнятно говорить.

– Грромче, коллега. Грромче… – подбадривал его Суркис.

Суркис в отличие от многих других преподавателей начинал слушать студентов сразу, без раскачки, уделяя особое внимание вводной части и ссылкам на последний съезд КПСС и выступления Генерального секретаря КПСС – такая уж специфика у его любимого предмета, изучаемого во всех без исключения вузах страны. С первых же слов Бронштейна в воздухе запахло изменой, но глядя в честные и трепетные глаза взволнованного студента, Суркис никак не мог уловить смысл сказанного. Слова слышал, много знакомых слов, но они и близко не напоминали ответ на задание в билете. Временная растерянность резко оборвалась, когда до него наконец-то дошёл конечный смысл того, что лепетал маленький первокурсник.

– Молчать! – нервно прошипел Суркис.