Глава 1
Новый «Лэнд Крузер» двигался сквозь пробку на «Кутузовском» мягко, будто и не машина вовсе, а хороший массаж под музыку. Я поймал своё отражение в зеркале заднего вида — свежая стрижка, скулы подсвечены загаром с последней командировки на Мальдивы, куда я, разумеется, летал не за паранормальным, а за фотографиями для инстаграма. Улыбнулся себе. Хорош. В сорок таких лиц не бывает у тех, кто работает на зарплату. Через два часа эфир. «Проверено на себе», прайм-тайм, три с половиной миллиона зрителей по стране, и это по официальной статистике, а по факту — больше, потому что программу пересматривают, репостят обрезки в сторис, комментируют.
Сегодня в сюжете — заброшенная психбольница под Тверью, где, если верить сценарию, по ночам слышны детские голоса. Слышны они там ровно настолько, насколько наш звукорежиссёр Дима умеет накладывать эффекты в постпродакшене. Но зрителю нужна дрожь, а не правда. Правда никого не собирает у экранов.
На светофоре у «Триумфальной» машины встали намертво. Я побарабанил пальцами по колену, глянул на часы. Время есть, водитель Гоша это знает, он всегда закладывает запас. В стекло со стороны тротуара кто-то стукнул костяшками. Я повернул голову — мужик лет пятидесяти, а может, тридцати, не разберёшь под слоем грязи и седой щетины, куртка с чужого плеча, один рукав короче другого. Изо рта пахнуло, наверное, даже через закрытое окно, хотя это, конечно, воображение. Он что-то говорил, беззвучно для меня, шевелил губами, тыкал пальцем себе в рот. Гоша покосился на меня в зеркало, ожидая команды. Я чуть-чуть опустил стекло, чтобы запах не ударил в лицо и не довёл до обморока.
— Уважаемый, подайте, — прохрипел бомж, наклонившись к щели. — На хлеб. Второй день не жрал.
Я смотрел на него секунду, две. У него дрожали руки, и это было артистично, я бы даже сказал, профессионально. Такую дрожь у нас на площадке ставят актёрам массовки за отдельную плату — трясти руками, чтобы выглядело правдоподобно на камеру.
— Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс я, не столько ему, сколько Гоше, повернувшись в пол оборота. — Такие, как он, притворяются бедными профессионально. Это ремесло, не хуже нашего. Стоит, где-нибудь, у метро с картонкой «на операцию ребёнку», а вечером за ним приезжает такая же тачка, как у нас, и он в ней уезжает в свою двушку в Отрадном.
— Серьёзно? — хмыкнул Гоша, не отрывая взгляда от светофора.
— Серьёзно. Я в этом бизнесе двенадцать лет, поверь мне на слово. Люди обожают показывать нужду. Это работает, потому что жалость продаётся лучше, чем радость. Мы с тобой это каждый день эксплуатируем в эфире, только у нас декорации подороже.
Бомж, кажется, что-то расслышал сквозь щель стекла, потому что лицо у него дёрнулось, будто от пощёчины. Он не отступил.
— Самому бы кто подал! — бросил я ему уже прямо, без нужды понижать голос. — Иди отсюда! Бог подаст!
Светофор «подмигнул» зелёным. Гоша тронул машину плавно, без рывка, как учили в автошколе представительского класса. Бомж остался позади, у бордюра, и в зеркале заднего вида я увидел, как он что-то кричит вслед, размахивая рукой, — то ли ругательство, то ли проклятие, не разобрать, стекло я уже поднял. Оборачиваться не захотелось. Что толку смотреть назад на то, что уже проехал?
Телефон в кармане пиджака завибрировал. Напоминание из календаря:
«Эфир — 19:00, грим за час, брифинг с редакторами».
Я откинулся на кожаную спинку, прикрыл глаза, позволил себе на минуту вспомнить, с чего всё начиналось, — не потому что стало совестно, а потому что приятно было мерить пройденный путь, как меряют этажи в новом доме, стоя в лифте.
Двенадцать лет назад я таскал штативы за режиссёром на третьесортном канале, получал зарплату, которой хватало на съём комнаты в Бирюлёво, а сверху доплачивал тесть, Сергей Николаевич, хотя мы тогда с Кристиной ещё даже не расписались — он давал деньги дочери, а я аккуратно «откусывал» от них на такси и обеды с нужными людьми. Тесть до сих пор считает, что я тот самый мальчик на побегушках, который тратил чужое и мечтал о своём шоу, сидя на редакционных летучках и молча кивал, пока другие обсуждали рейтинги.
Может, он и прав. Мечтал я тогда честно, без прикрас. Хотел свою программу, своё лицо в титрах, свою фамилию крупным шрифтом. Никто не спрашивал, какой ценой.
Машина набрала скорость, Москва за окном потекла привычным глянцем — реклама на билбордах, огни ресторанов, люди в дорогих пальто, спешащие мимо таких же бомжей на других перекрёстках, которых никто, кроме меня, кажется, и не замечает.
Я достал телефон, открыл сценарий на сегодняшний эфир, пробежал глазами реплики. Всё было расписано по минутам — где вздох, где пауза, где я нахмурюсь, будто мне действительно страшно, где зрители «охают» и «ахают» по команде ассистента, крупный план какой-нибудь толстой «скуфини», которая качает головой и креститься.
Через сорок минут будет студия. Через два часа — эфир. И я был уверен совершенно точно, что сегодняшний вечер пройдёт так же гладко, как и все предыдущие полторы сотни.
***
Гримёрка встретила меня запахом лака для волос и той особой прохладой кондиционера, которую я всегда узнавал раньше, чем видел саму комнату. Лена, гример, уже разложила кисточки на столике, а на экране планшета, прислонённого к зеркалу, светились цифры — доля аудитории за прошлый выпуск, восемнадцать и три десятых, рост на полтора пункта к среде.
— Ну ты монстр, — сказала Лена, разворачивая меня к свету. — «Дом с призраком на Молодогвардейской» всех порвал!!
— Дом «порвал» сам себя! — я подмигнул отражению и слегка улыбнулся ему. — Мы просто подсветили трещины.
Она рассмеялась, будто я пошутил, хотя я не шутил. Пудра легла тонким слоем, скрыв под собой едва заметные мешки от бессонной ночи — не той, о которой стоило бы беспокоиться зрителю, а обычной, рабочей, когда до трёх часов правишь монтаж с редакторами.
Я поправил прядь у виска, подумал, что седина там становится честнее, чем всё остальное во мне, и решил не закрашивать до следующей серии.
В дверь всунулся Паша, продюсер выпуска, с планшетом под мышкой и выражением человека, который спешит успеть до звонка.
— Андрюх, «финалку» читал? Актриса на площадке, свет уже выставили под «квартиру с призраком мужа». В два двадцать по хронометражу она достаёт из шкафа его рубашку, начинает плакать, ты подходишь, в этот момент оператор Стёпа даёт нам скрип половицы из динамика — тот самый, что записывали на реальной студии «звукачей», не бутафорский. Дальше твоя реплика про «энергию, застрявшую между мирами», и мы уходим на рекламу.
— А если она переиграет? В прошлый раз чуть сопли из носа не полились, комично вышло!
— Отрепетировали три раза, нормально всё. — Паша щёлкнул планшетом. — И да, ещё одно, звонок от зрителей после третьего блока, как обычно, отобрали редакторы, там пара вопросов про твой дом, чувствуешь ли ты что-то дома сам, ну ты понял формат.
Я кивнул, глядя, как Лена подводит мне брови на полтона темнее, чем нужно на самом деле, но ровно настолько, чтобы камера прочитала - «тревога» без слов. Всё было размечено с точностью хирургического протокола, и в этой размеченности я находил своё, особое спокойствие. Люди боятся неизвестности. Я давно перестал её бояться, потому что научился её строить сам, доска за доской.
Пока Лена возилась с тональным кремом, я поймал в зеркале собственные глаза и на секунду вспомнил другую гримёрку, поменьше и попроще, несколько лет назад, когда я ещё был просто ассистентом с амбициями и папкой сценариев под мышкой, которые никто не хотел читать. Тогда учредительница канала, женщина с прямой спиной и голосом, который не повышался даже в гневе, вызвала меня после эфира не по делу — просто спросить, как я оцениваю рейтинг конкурентов. Разговор затянулся на два часа, потом ещё на один, уже не о рейтингах. Я помню её кабинет на исходе полуночи, свет только от настольной лампы, и то, как она сказала, глядя не на меня, а в окно на подсвеченную Москву:
— Люди не хотят знать правду, Андрей. Они хотят, чтобы им было приятно бояться. Это разные вещи, и путать их — непрофессионально.
Я тогда промолчал, потому что был согласен, но боялся, что согласие прозвучит слишком быстро и выдаст меня целиком.
Через неделю мы снова остались вдвоём после эфира, и уже не разговаривали ни о чём. Именно в ту ночь, когда простыни ещё пахли её духами, а я лежал, глядя в потолок с лепниной, придуманной дизайнером под старину, я и произнёс вслух то, что вынашивал полгода: «Проверено на себе». Формат, где я лично захожу в дом с призраком, лично сплю в палате психбольницы, лично беру интервью у одержимой, и всё это снято так, будто оператор случайно оказался рядом с настоящим чудом.
Она приподнялась на локте, посмотрела на меня внимательно, дольше, чем требовалось для делового разговора.
— А если не сработает?
— Сработает! Люди же не хотят знать правду, она им не нужна, вы сами сказали.
Она улыбнулась тогда впервые за ночь по-настоящему, не той улыбкой, которую показывают на деловых встречах, и я понял, что зелёный свет уже дан, осталось только формально это оформить.
Через месяц у меня было своё шоу, своё имя в титрах крупным шрифтом, и в тот же месяц я перестал появляться в её кабинете после эфира.
Совесть тогда шевельнулась один раз, коротко, будто кто-то стукнул по столу в соседней комнате, и затихла. Я решил, что это была честная сделка: она получила рейтинги, я — карьеру. Никто никому ничего не должен.
— Готово! — сказала Лена, отступая от меня и разглядывая свою работу с прищуром художника. — Красавец!
Из динамика под потолком щёлкнуло, и голос звукорежиссёра, ровный, будничный, произнёс:
— Андрей Сергеевич, на площадку, эфир через пять минут!
Я встал, одёрнул пиджак, ещё раз мазнул взглядом по цифрам на планшете — восемнадцать и три десятых — и пошёл на голос, туда, где уже разогревался свет над декорацией квартиры с призраком мужа, а актриса, выбранная за умение плакать по команде, ждала своей рубашки из шкафа.
***
Красный огонёк над камерой номер два вспыхнул, и я почувствовал, как лицо само собой складывается в ту самую полуулыбку, которую придумала для меня Лена ещё год назад — «верю-не верю», где правый уголок губ чуть выше левого, а брови сведены на миллиметр, ровно настолько, чтобы зритель дома считал сомнение и тут же захотел его развеять.
— Мы находимся в квартире на Профсоюзной, — сказал я, понизив голос до того регистра, который в монтажной называют «доверительным». — Хозяйка утверждает, что бывший муж не покинул это место даже после развода. И, надо сказать, развод у них был окончательный.
Актриса на диване всхлипнула точно по счёту, который отбивал ей помощник режиссёра из-за штатива, подняв два пальца, потом один.
Я обернулся к шкафу, зная заранее, в какую секунду это случится, и половица под моим ботинком скрипнула — громко, театрально, ровно там, где под полом закопан ревербератор размером с сигаретную пачку. Свет мигнул раз, другой, погас на полторы секунды и вернулся уже холоднее, синее — техник Витя всегда чуть перебарщивал с гелями, но зрителю нравилось.
— Вы чувствуете? — спросил я, обращаясь то ли к актрисе, то ли напрямую в объектив, и позволил голосу дрогнуть на последнем слове, как будто сам не был до конца уверен, что чувствую. — Здесь стало холоднее!
За кадром оператор Саша поднял большой палец, я подмигнул ему одним глазом, тем, что не видела основная камера, и снова повернулся к шкафу с лицом человека, готового встретиться с неизвестностью.
Дверца скрипнула сама, потому что леску дёргал ассистент, спрятавшийся за декорацией, и рубашка внутри качнулась на плечиках, будто её тронула невидимая рука.
— Боже… — прошептала актриса, зажимая рот ладонью, и я мысленно отметил, что в этот раз она сыграла лучше, чем на репетиции, испуг вышел не киношный, а какой-то «мокрый», настоящий на вид.
— Спокойно, — сказал я в камеру тем самым тоном, каким говорят врачи скорой помощи в сериалах, — мы здесь для того, чтобы разобраться, а не пугаться.
В этот момент в студии, куда транслировался этот же эфир параллельно на большом экране, для зрителей в зале, зажглась лампочка над пультом линии зрительских звонков. Обычный номер, обычная строка внизу экрана:
«Позвоните и расскажите свою историю».
В девяти случаях из десяти это были «подсаженные» истории, люди, которых находил кастинг-отдел по объявлениям, отрепетированные заранее, с нужными паузами и нужным дрожанием в голосе.
Я поднял руку, давая знак, что перехожу к следующему блоку, и режиссёрский голос в наушнике, ровный, будничный, произнёс:
— Андрей, у нас звонок. Бери, странный голос, звучит хорошо для эфира.
Я улыбнулся уже без всякой полуулыбки, широко, как улыбаются перед тем, как объявить главный номер программы, и повернулся к камере номер один, той, что стояла у меня за спиной чуть сбоку, снимая одновременно и меня, и зал.
— Друзья, у нас на линии звонок, — сказал я, растягивая слова, чтобы дать монтажёрам время вставить нужную заставку. — Давайте послушаем!
Ассистент протянул мне гарнитуру, я приложил её к уху с той же лёгкостью, с какой берут бокал на светском приёме, и произнёс дежурное, отработанное годами:
— Здравствуйте, вы в прямом эфире шоу «Проверено на себе». Как вас зовут и что вы хотели рассказать?
В трубке было тихо не той тишиной, которая бывает при плохой связи, с потрескиванием и шорохом, а какой-то ровной, плотной, будто на том конце провода находилась не улица и не квартира, а закрытая комната без окон. Я ещё успел подумать, что звукорежиссёр молодец, подобрал шумовую дорожку под настроение, прежде чем тишина треснула и оттуда пробился голос.
Не «здравствуйте», не «алло», не то заготовленное «а вы правда тот самый Андрей из телевизора», с которым обычно начинают подсаженные истории. Просто имя, произнесённое так, будто его вытащили откуда-то из моих документов, из паспорта, лежащего в сейфе загородного дома, и теперь примеряли на язык, пробуя на вкус, как примеряют чужую вещь.
Голос был старческий, я успел это отметить с профессиональным удовольствием кастинг-директора: хорошая фактура, годится для драматургии. Только звучал он неправильно, и я не сразу понял, чем именно. Будто кто-то тёр два сухих полена друг о друга и заставлял их выговаривать слова. Не хрип, не одышка, свойственная реальным старикам, звонящим на такие передачи, а именно скрип, ровный, тягучий, как несмазанная петля на амбарной двери, которую открывают редко и без охоты.
— Слушаю вас! — ответил я, включая ту самую бархатистую интонацию, которую отрабатывал перед зеркалом три года подряд. — Представьтесь, пожалуйста, для наших зрителей?
— Имя нам – Легион!
Зал, тот, что сидел в студии за спиной оператора, издал сдержанный смешок, кто-то решил, что это часть номера, хорошо срежиссированная затравка. Я тоже чуть улыбнулся уголком рта, специально для камеры номер два, той, что снимала крупный план моего лица.
— О, у нас в студии сейчас почитатели Нового Завета! — сказал я с удивлением в голосе. — К сожалению, тут регистр в студии, но, боюсь, такого имени в списке звонивших нет! Может у вас есть какое-то более мирское и понятное имя?
— Ты забыл… ты быстро забываешь обо всём! — сказал старик, и скрип в его голосе стал чуть громче, будто он подавался ближе к трубке. — Как ты там нищему сказал: самому бы кто подал? Я не Бог, но подношение тебе сделаю!
Я почувствовал, как у меня на секунду замерла рука с гарнитурой у уха, чуть крепче, чем нужно, вжалась в кожу. Про бомжа у метро я никому не рассказывал. Ни ассистентам, ни сценаристам, ни тем более кастинг-отделу, который собирает истории для звонков. Это была случайная встреча по дороге на съёмку, две минуты моей жизни, о которых я, действительно, забыл.
— Занятная деталь! — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул, а получилось даже неплохо, с лёгкой иронией. — Вы хорошо осведомлены о моих встречах! Расскажите, где вы находитесь и что у вас произошло, мы ведь для этого здесь собрались?
— Ты у последней черты, Андрей! Ты думаешь приземлённо и видишь только вершину айсберга. Но всё, о чём ты говоришь людям, находится гораздо глубже. Тебе кажется, что это игра и она будет вечной. Но это не игра и скоро ты это поймёшь. Ты сам не веришь в то, что говоришь, а стоило бы! Я преподам тебе урок и помогу, как ты говоришь всегда в своём шоу, всё проверить на себе!
Я всё ещё думал, что это какой-то розыгрыш и сценарий для этого звонка и подготовка линии, тщательно от меня скрывались. Может конкурентами, чтобы подставить и посмотреть на мои действия, а может друзьями, в шутку, но с той же целью.
- Одну секунду…
- Есть деревня… — сказал голос, будто не услышав меня. — На севере, в Вологодской области. Десять домов, церковь, кладбище. Найти легко, дорога сама тебя приведёт. Заедешь в лес, а он уже не выпустит! Приезжай туда с женой, если, конечно, ты не боишься. Ты расскажешь там, перед камерой, всё, что ты делал все эти годы, о чём думал, что говорил. Всю правду. Может и твоей жене найдётся, что сказать! Вам друг другу есть что сказать. Только сейчас не надо расходовать свои слова на ненужную болтовню! Ты и так уже наговорил слишком много ненужного, пустого и лживого! Прибереги разговоры для более подходящего случая! Слова твои кончаются и скоро их не станет вовсе!
В этот момент свет в студии мигнул. Не погас полностью, просто на долю секунды просел, будто где-то за стенами кто-то переключил рубильник и тут же вернул обратно, и в этом провале темноты я успел увидеть лица зрителей в зале, застывшие в неправильных позах, будто их сфотографировали вспышкой посреди движения.
Свет вернулся, ровный, жёлтый, студийный, и всё стало как было. Наш техник Виталик потом клялся у себя за пультом, что палец с рубильника не убирал, что это, наверное, скачок напряжения в сети, старое здание, старая проводка, кто их знает эти щиты.
— Очень интересно! — сказал я в микрофон, уже собираясь с духом, потому что пауза после мигания света затянулась на пару секунд дольше, чем позволяет хронометраж эфира. — А что там, в вашей деревне, признаваться будет удобнее, чем в студии? Атмосфера соответствует?
Скрип в трубке стал ближе. Это было странное ощущение, не поддающееся объяснению через технические характеристики линии. Обычно, когда человек говорит по телефону, звук приходит через компрессию, через микрофон в трубке, через передатчик, через студийный приёмник, и в этом звуке всегда есть некая дистанция, отпечаток пройденного пути.
На этой странице вы можете прочитать онлайн книгу «Вне эфира», автора Александр Петляков. Данная книга имеет возрастное ограничение 18+, относится к жанрам: «Ужасы», «Мистика». Произведение затрагивает такие темы, как «тайное и неизведанное», «психологические триллеры». Книга «Вне эфира» была написана в 2026 и издана в 2026 году. Приятного чтения!
О проекте
О подписке
Другие проекты