Не всматривайтесь в бездну. Расслабьтесь и слейтесь с ней воедино.

Падший демон

I

В власяницу облаченный, истощенный до костей,

Искупал он грех бездонный, от испытанных страстей.

Келья волею казалась, в мире сладостных грехов,

Вездесущих, нерушимых, наставлений и псалмов.

Место лишь одно способно очищение даровать,

Курс проложенный терзанием, каждого готов принять.

Зелье горького забвения принесет покой и мир,

Нечестивцу правой веры, что прошение не купил.

Губы с жадностью впивались в миг чернеющий бокал,

В памяти стирались лица тех, кто страсти даровал.

Искупления вливались из бокала в скверный рот,

Нечестивый и злорадный, грязный, мерзкий как помет.

Монах–отшельник написал несколько строк о своей новой праведной жизни и закрыл дневник, еще какое-то время всматриваясь в обложку, сшитую из лоскутов кожи телесного цвета разных оттенков.

Его отречение от всего мирского только начиналось, и предстоящий путь был долог и тернист.

Страшный и богопротивный грех совершил он в прошлой жизни, раз решился на забвение. Мысли его все еще были в движении, несознательно пытаясь вспомнить то, от чего он отрекся несколькими днями ранее. Червь сожаления извивался в воспаленном сознании, стараясь найти выход к надежде, дарующей умиротворение и покой. Но он был слаб и немощен в попытках своих обрести желанный рай на земле или хотя бы временное облегчение, дарованное чистилищем.

Монах не помнил ни своего имени, ни рода деятельности и даже откуда пришел в это святое место. Его удостоили чести забыть былое. И очиститься телом и душой от того, что он не смог принять.

У него не было ничего из людского мира, кроме странного дневника в кожаном переплете с пустыми страницами.

Крохотная комната с пожелтевшими стенами крошилась, осыпаясь на пол известью, застилая пол будто ковром. Высеченный в камне иконостас вмешал на себе икону святой Богородицы и десяток свечей про запас. Несколько из них горели, наполняя пространство скудным игривым светом. Желтоватые стены, бывшие в прошлом белоснежными, извивались под теплым светом свечей, оголяя все неровности и впадины.

Кровать на противоположной от иконы стороне, также высеченная в камне, отдавала холодом в костлявые кисти монаха, сидевшего на краю с поникшим взглядом.

Деревянная дверь на огромных металлических петлях массивно врезалась в проем, лишая возможности быть услышанным, как бы громко он не кричал в случае беды. Небольшой лаз в двери, куда один раз в сутки молча просовывали скудную пищу, напоминал проход для животных, которых не было в монастыре. Разве может быть, кроме него.

Ночь была тихая, а в маленькое окошко, прорезанное на двухметровой высоте, проглядывали звезды и часть красной луны. Доносились мелодии сверчков, стрекочущих в полумраке Селены, покрасневшей от стыда из-за похотливых ручонок солнца, тянущихся к ее дырявой поверхности. Стояла теплая погода, но каменное ложе было по-прежнему скупо на тепло. Монаха частично спасала плотная власяница из конского волоса, разрезающая нежную плоть острыми черными волосками, торчавшими по всей поверхности длинной, до пола, рубахи.

На каменном ложе не было ни одеяла, ни простыни, а подушкой ему служила толстая книга, написанная тысячи лет назад. Она же являлась его единственным досугом и способом скоротать тянувшееся вечность время.

Он твердо решил замолить свои забытые прегрешения, чего бы ему это ни стоило. А подтверждением его искупления будут служить история, ниспосланная на страницах дневника собственной кровью. Сейчас это всего лишь несколько строк с описанием его непоколебимых чувств и желаний двигаться вперед по пути всепрощения. А дальше, как он самонадеянно думает – откровения и наставления на стези праведные и непоколебимые. Испытания и наказания. Принятие и прошение.

Днем за днем он покорно молился и ждал послания с небес. Он терзал свое тело и разум в надежде. В той самой надежде, способной своими миражами далеких оазисов завести одурманенного путника на самый край мироздания и сбросить в пропасть.

II

Вскоре горе позабылось и пришел отчаянья час,

Мысль, что закралась внутрь, колебалась и тряслась.

Что осталось в прошлой жизни: радость или привкус от обид?

И что он ему так грубо вставить в горло норовит?

За порог пробрался демон, и воссел как гриф, паря,

Обрекая на страданья тенью завтрашнего дня.

Горечь, мрак и истязания, он принес в ненастный час,

Оголив, что изначально, глубоко таится в нас.

Шли месяцы, а за ними годы. Но прошения все не было, и в дневнике с кожаным переплетом все еще красовались несколько предложений написанных давным-давно.

Не было прошения и не было знака. Пока однажды он не услышал голос по ту сторону окна. Голос проникал внутрь кельи и разливался хриплым стоном и глухим кашлем по почерневшим от его скверны стенам.

Ему казалось, что он тронулся умом. Молитвами и поклонами монах пытался усмирить проникших в его разум демонов, но голос не утихал и продолжал громыхать, становясь все более отчетливым, пока в один момент не слился с его речью. Молящий о помощи и сострадании дух отзывался глухим эхом в дальних уголках того места, что зовется задворками души. Будто из глубины он взывал к монаху жалостливо и смиренно.

– Кто ты, нечистый, и почему пришел ко мне в столь поздний час? – произнес шепотом монах, опрокидывая в сторону власяницу и поднимая в воздух облако белой извести.

– И восстал он из пепла врагов своих нечестивых, обрушив гнев и страдания на семьи и род их. Возгласил он себя не праведником и не тираном, а созданием из плоти и крови, созданным по воле и подобию Творца, обрекающего на грехи и истязания во имя греха, – ответил ему голос, слившийся с его губами, но доносящийся издалека.

– Что ты хочешь от страдальца, забившегося в темный и сырой угол по собственной воле? Изыди, во имя всего светлого и непорочного прошу, – встав на колени, умолял монах духа покинуть его тело.

Но голос не утихал, а монотонно и методично повторял одно и то же, сводя с ума порядком обезумевший разум самоистязателя. Он отражался от стен и проникал в самую глубь его сознания, вызывая не подконтрольный ужас, дряхлого заросшего старца тридцати пяти лет отроду.

Отчаяние и паника воцарились в его покалеченном рассудке. Разум окутала пелена безумного искажения действительности. Стены смыкались под нарастающий крик отчаяния в глухую пустоту замкнутого пространства. Кожа на руках изорвалась в лохмотья от беспощадных попыток пробить массивную дверь, отделяющую его от слуг всевышнего. Маленькое окошко пропускало часть его истошных воплей, беззвучно рассеивая их в зарослях кустарника и ветвях сплетенных деревьев.

За стенами почти метровой толщины стояла благодать солнечного дня, не опороченная ни малой тучкой, ни настырным ветром. Пели птицы и жужжали насекомые, наслаждаясь временным пиром изобилия цветущих растений. И лишь частица света проникала в затхлую келью, небрежно падая тонкой полоской на пыльный пол. Маленькое окошко, ставшее границей между благодатью и адом земным.

Разбив в кровь руки, его взор устремился на источник света почти у самого потолка, как мотылька манящего тщедушное создание на волю. Он прыгал и цеплялся кончиками пальцев за осыпающиеся известью края, оставляя красные отпечатки, в тот же момент становящимися черными, как деготь. Его истерические попытки не давали плодов, но обезумевший мозг не намеревался останавливаться, сделать невозможное. Голос же продолжал и продолжал сводить его с ума, пытаясь что-то донести до узника. Но монах и не думал прислушиваться к нему, а изрыгал молитвы вперемешку с бранной речью и бессмысленным бредом сумасшедшего религиозного фанатика.

Погружаясь все глубже в объятия нескончаемого ужаса, его разум не выдержал и отключился, бросив безумца в бессознательную пропасть временного отречения от всего сущего.

– Блуд и запретные плоды плоти приносили мне услады в черной скверне бытия. Отрада горького яда освещала чистилище, наделяя смыслом отчаянные попытки противостоять неизбежному. Горе и страдания врагов моих насыщали сосуд эйфории до краев, переливаясь излишками на их обугленные тела. Боль моя и страдания мои заставляли чувства обостряться до предела, наделяя жизнью поступки и решения.

Сладкий мед запретного и порочного тек по моим устам, проливаясь от избытка и орошая страждущих волею и бесстрашием моим. Они шли по пятам моим, но тонули в страхе, не в силах вылезти из пучины поглотившей их совести. Они барахтались в ней, изливаясь ярким соком сожаления и скорби, не замечая рук моих и наставлений праведных.

Измученная и напуганная чернь преклонялась предо мной, в ужасе отползая от углей, осыпавшихся с гневных плеч моих и пламенных речей вольных. Мои оковы правды рвались под их неугомонным стремлением отступить в свет и очиститься от иллюзорных струпьев, покрывавших плоть их, порочную и недостойную.

Некоторые же, омытые агиасмой всесильной, возвращались в лоно греха, дабы снова коснуться мощей моих и обрести то, что даровано им отроду древнего. Порочные и скверные уходили они снова с надеждами на искупление, индульгенцией чудотворной и всесильной, – голос внутри головы и не думал утихать.

Старец лежал на холодном полу и даже в снах не мог отделаться от проникшего в сознание существа, чуждого ему и невыносимого. Он истекал пеной изо рта и бредил, повторяя слова того, кто вселился в него против воли.

Пять дней подряд демон звучал в его обители, пока не извел до изнеможения.

И вскоре желанный сон накрыл монаха плотным одеялом, погрузив в бессознательное состояние до самого утра следующего дня.

Проснувшись, он услышал лишь тишину и звуки собственного прерывистого дыхания. Вцепившись в принесенный поднос с водой и пищей, его тревога на время ушла, сменившись апатией. Мертвый взгляд устремился в пустоту, а мысли рассыпались в прах с каждой попыткой обрести форму. Святая книга помогла ему изгнать беса во тьму, из которой он явился в этот мир. Но это было лишь временное облегчение и передышка перед следующим приходом в его обитель.

Демон более не являлся ночью, даруя временное затишье и наполняя его сны своими мыслями, прораставшими, как зерна пшеницы на девственной земле. А может, это и были его собственные идей, проснувшиеся из дремоты благочестия?

Тень его прошлого приходила снова и снова, принуждая даровать ей имя, дабы обрести сущность мирскую. Монах сопротивлялся и заглушал настырные просьбы мольбами священного и беспристрастного писания вечности. Его кожа обтянула кости, готовая разорваться в любой момент от натяжения, а белые, как кость, волосы извивались длинными, слипшимися от грязи локонами. Еда стала горькой и затхлой, а затем вовсе потеряла вкус.

Запах зловония, царивший в его покоях, приелся настолько, что больше не ощущался в должной мере. Вскоре монах сломался и принял неизбежное, дав пришельцу из глубин имя Варлон душегуб.

Его трясущиеся руки открыли дневник и сделали новую запись. Бездумно и бездушно перенося все, что происходит внутри и снаружи его тщедушного тела и рассудка.

III

Он воссел на плечи жертвы, мягко крылья опустив,

Разрывая сухожилия, реки крови испустив.

Даровать велел он имя, что свободу принесет,

Демону долины вольной, он покой здесь обретет.

Получив дар столь заветный, демон спрятался в тени,

Чтобы в час дремоты томной тихо плотью обрасти.

Он вернется, без сомнения, от пороков не уйти,

Принеся в ладонях перья, что с себя он смог стрясти.

В единении с тишиною гложут чувства изнутри,

Испуская корни скверны, в плоть готовых прорасти.

Кто так рьяно и настырно жаждет вырваться извне?

Кто скрывается за тьмой, от которой не уйти?

С облегчением и умиротворением отшельник забился в угол холодной кровати и ушел в темный и непроглядный сон забвения. Ему снилась черная пустота, окутанная вязкой синей дымкой. Пробираясь все глубже в густой туман ему мерещились люди и события, которых никогда не происходило. Что-то нереальное и далекое наблюдало за ним, будто его дух воспарил над измученным телом, пытаясь обрести новый смысл и форму. Бренная оболочка изнывала от агонии страстей, желая обрести покой, но нарывалась на одни и те же препятствия в виде вездесущих грехов. Любые его действия и шаги были наказуемы и порочны.

Вскоре он набрел на стену, преграждавшую путь. Монах пытался сломать ее, затем перелезть, но все попытки были тщетны и доставляли невыносимые страдания и чувство беспомощности. Разбив в кровь локти и колени, он обессилел и рухнул на пол и погрузившись в пучину очередного отчаяния и безысходности.

Кости его высохшего тела упирались в холодный и неровный бетон, засыпанный мелким щебнем. Холод проникал под тонкую, как бумага, кожу, вызывая приступы тремора во всем теле. Его сознание все глубже опускалось на дно отчаяния дарованного ему правилами сошедших с пергаментов, корыстолюбия и тщеславия.

Ему хотелось сгинуть насовсем с лица мироздания, но дарованный инстинкт страсти к жизни не давал этому осуществиться, цепляясь крючками надежды за каждый миг рассыпавшегося в прах мира. Надежду вечной жизни подкрепляла желание страдать, терпеть и переносить невзгоды ради вечного и бесконечного. Словно два брата-близнеца, они коварно резали его ножами, заставляя радоваться и улыбаться улыбкой оголенного скала мученика. Прервать – значило нарушить договор и обречь душу на вечные муки. Прервать испытание означало разозлить всеведущего от дарованного бремя временной гниющей оболочки.

И вдруг из пустоты снова послышался знакомый голос вновь нареченного Варлона душегуба. Он разливался, словно песнь по пустым закоулкам сознания, даруя временное облегчение и утешение. Будто став родными, он впитывался в изуродованный разум мученика, отражаясь эхом в бесконечность пустоты. Голос не оставлял его в покое и продолжал настырно и методично звучать в его голове.

– Вездесущий и коварный, он следил за мной, контролируя каждый шаг мой и каждое слово мое, пока не сгинул в пучине отречения от боли. Дух страждущий и страдающий почернел от сброшенных оков, навязанных убеждений, грешных тварей, прелюбодеев.

Скинув кандалы страха и клятв вечных, оброс я плотью чистой и невинной, дарующей желания и удовольствия земные. Простые и отвратные в сущности духовной.

Восстав из ада призрачного, ступили ноги мои на путь истинный и тернистый. Обрекая на страдания себя волей собственной и радостью малой. Решимостью праведной я уничтожал миры иллюзорные, сотканные из нитей лицемерия и прогнивших надежд.

Потянулись снова ко мне мученики тщедушные и просили избавить их от порока тела временного и скоротечного. Духи их затхлые просились на волю, умоляя о пощаде, рассказывая истории правдоподобные, но лживые, как изречения пророка. Мои обугленные от ярости руки рвали их на части, обрекая на забвение в черной пустоте иллюзорного бытия. Они звонко визжали от невыносимой боли, что причиняло им отделение от плотских пут. Раз за разом они исчезали, развеиваясь на мелкие кусочки и рассыпаясь в пыль. Пыль оседала на розовых лицах новых созданий, проникая в легкие и даруя временную эйфорию от избавления. Затем они вставали, брали в руки кисти с красками и рисовали мир вокруг себя на полотне, сером и изгаженным испражнениями прошлых таинств и законов мертвых.

Монах пришел в себя, впитав и растворив внутри нечто новое и приятное на вкус и запах. Он дрожал, но сумел встать на ноги. Его озарило, что вокруг стены – пустое пространство и ее больше не нужно преодолевать. Затем он взглянул за край и увидел мольберт с палитрой на алтаре, возвышавшемся будто из неоткуда. Его обуздали решимость и желание творить то, что ранее он считал неправильным и противоестественным. Желание творить то, что не приносит никому вреда, а ему дарует радость, смысл жить и двигаться вперед. Он подошел вплотную, протянув руку к мольберту.

Как тут же в него ударил яркий луч света и густая дымка простерлась по полу, обжигая ноги праведным гневом, остерегая от порока, своенравия и дарованной свободы.

Сверху из света спустился ангела в белоснежном хитоне, разрисованном символами из чистого золота. Он воспарил перед монахом, перекрыв путь и грозно всматриваясь в лицо нерешительного старца тридцатишестилет отроду. Раздались мелодии арфы, и на монаха опустился меч праведный, расколовший голову грешную на две части.

III

И спустился лучезарный, бравый ангел во плоти,

Дабы скверну и святое разделить на два пути.

Демон же размыл все грани, между небом и землей,

Сея зерна состраданий, прораставших беленой.

Они рвали его душу, в свою сторону клоня,

Он метался будто в стужу, убегая от себя.

Натыкаясь на преграды, что меняются порой,

И сегодня это правда, завтра толк у них иной.

Собирая по кусочкам расколотый череп, он цеплялся за возможность прожить еще хоть мгновение. Но возвышающийся над ним силуэт снежно-белого существа, присланного для убеждения непокорного страдальца, раз за разом разбивал его на черепки, словно глиняную амфору.

Боль и страх, наполнявшие этот сосуд, с каждым разом исчезали в момент контакта с тяжелым металлом лезвия. Но возвращались снова всякий раз, когда собирались в изначальную форму. Вокруг было слышно отраженное эхо его речей, громких и грохочущих, как пушечные выстрелы. Сияющее создание с белоснежными крыльями за спиной, с твердой уверенностью выбить все дурное из измученного раба, сотворило фимиам из пустоты.

Клубы дыма оседали в легких тяжелой горечью, задурманивая сознание еще сильнее. Погружаясь в иллюзорные фантазии навеянные против его воли, он чувствовал, как карающий меч пронзал его насквозь, разливая по внутренним органам бальзам, который очищал душу от недобрых мыслей. Слова демона забывались, отходя на задний план, а густой туман, окутавший все вокруг, начал приобретать очертания.

И узрел он поля пшеницы, сверкавших чистым золотом под лучами палящего Солнца. Летний ветерок обжигал лицо жарким зноем падающих даров небесного светила. Изможденное тело искало прохлады в столь жаркий час. Ведомый голосами, он, шатаясь, шел к лесополосе, что отделяла десятки подобных полей.

Люди добрые усадили странника на стул, напоили ледяной колодезной водой, от которой сводило зубы. Желанная прохлада текла по пересохшему горлу, даря временное облегчение.

Вскоре его пригласили в небольшое поселение и предоставили кров. Ему нашли дело по способностям, сделав частью небольшой, но уютной общины. Окружавшие его люди были добрыми и приветливыми. Звали в гости, предлагали помощь, не брезгуя при необходимости привлекать его к общественным работам.

И вот, казалось, ему удалось обрести столь желанный покой, что он совсем позабыл об иллюзорности мира, сотканного светлым созданием для наставления на путь истинный. И не более того.

Монах вдыхал свежий воздух свободы и наслаждался каждым мгновением изобильной и доброй жизни.