Однажды лесник возвращался с делянки, осень тогда стояла теплая как парное молоко и золотая как пещера с сокровищами. Шел он домой, в свою сторожку. Ветер срывал с берез последние листья, кружил их в воздухе и бросал под ноги. Хлюпала под сапогами отсыревшая земля.

Вдруг слышит — кто-то пищит. Тоненько так, жалобно. Нагнулся лесник и увидел внутри трухлявого мшистого пня рыжий пушистый комочек, весь в мокрой листве и хвои. Котенок. Совсем маленький, с ладошку величиной. Даже глазки еще не открылись толком. Сам худющий, шерстка сосульками висит, ребра наружу торчат.

— Как же ты тут очутился, глупыш? — прошептал лесник. — Мать-то где? Поди беда какая с ней приключилась?

Осторожно взял он котенка: двумя пальцами за шкирку, как мать-кошка берет своих детенышей. Котенок сразу затих, будто понял: это свой, это не враг. Только все равно дрожал — от холода, от голода и от страха. Лесник сунул его за пазуху, тот сразу заурчал и вскоре уснул. Так и проспал всю дорогу до самой лесной сторожки.

Дома лесник постелил возле печки свой старый шерстяной свитер и положил на него котенка. Налил молока в блюдечко и поставил рядом. Котенок сполз с лежанки и заковылял к блюдцу на кривых, нетвердых лапках. Ткнулся носом — фыркнул, отпрянул. Потом попробовал еще раз. И вдруг начал лакать — быстро-быстро, жадно, захлебываясь, разбрызгивая молоко. При этом так громко урчал, что лесник засмеялся.

— Эй, рыжее пузо, не утони хоть, — усмехнулся он и погладил щуренка.

Котенок вылакал все молоко и, вернувшись на шерстяную лежанку, принялся умывать мордочку.

— Ух ты какой рыжий красавец, — засмеялся лесник. — Ну и буду звать тебя Рыжиком.

Так и остался котенок в доме у лесника, прижился, и как начал расти на хороших харчах — ну ровно как тесто на опаре. Сначала он помещался в одной ладони. Через месяц — уже в двух. Через два — был размером с месячного ребенка.

Шкурка у Рыжика была не простая. Сперва она была рыжая-рыжая, как лисий хвост. Потом начала темнеть, и к полугоду котенок превратился в лесное чудо: спина буро-персиковая, бока огненные, с черными точками. Уши большущие. Глаза темные, как весенняя вода в лесном озерце. И только грудь осталась белой, пушистой, с золотистым отливом.

А уж какие охотничьи сноровки он проявлял! Рыжик слышал малейший шорох мыши под полом, видел в темноте так, будто луна светила всегда. Он мог вспрыгнуть на печку с места, по-заячьи оттолкнувшись задними лапами. И когда сердился — шерсть на его загривке вставала дыбом, тогда он походил на страшного зверя, хоть и маленького!

Но главное — он любил лесника. Любил по-своему, по-кошачьи. Рыжик теперь спал рядом с хозяином. Встречал его у калитки, даже когда лесник возвращался затемно, и тут же терся о его ноги. И когда лесник сидел вечером у печи и чинил рыболовные сети, Рыжик забирался к нему на колени, сворачивался калачиком и довольно урчал.

— Хороший ты мой, — усмехался лесник, почесывая котенка за ухом.

На ту пору жила в лесной глухомани одна старуха — самая настоящая колдунья. Нос крючком, глаза зеленые, костлявые руки с длинными, как у цапли, пальцами. Ходила она в черном плаще, а вместо пояса у нее была живая змея, обмотанная вокруг тощего брюха. С людьми колдунья не зналась. Они и не лезли к ней — боялись. Да и правильно делали. Потому что, если колдунья на кого серчала, то насылала порчу. А портить она умела!

Захочет — и в доме у обидчика заведутся мыши. Сначала одна, потом две, потом — десятки, потом — сотни. Грызут они крупы, грызут сапоги, грызут половицы, грызут стены. И никакой кот с ними не справится, потому что мыши эти не простые, а заколдованные. Бегают быстрее ветра, прячутся в щелях, которых нет, и над котом же смеются — пищат тоненько, издевательски, да так, что у пушистого охотника уши вянут.

Однажды лесник, а дело уже по зиме было, шел на лыжах и набрел на поляну. На той поляне стоял огромный пень, а на ней клетка, в которой бились черные вороны. Жалко стало леснику пойманных птиц, он и выпустил их.

Через какое-то время вернулась на ту поляну колдунья. Увидела, что клетка пуста, так рассвирепела, так разбуянилась, что только сосны затрещали. И вдруг заметила на снегу лыжню. Пошла по ней да на сторожку лесника и вышла.

— Ух, людское племя! Вот погоди ты у меня! Наведу такую порчу, что тебе несдобровать! — зашипела она и отправилась восвояси.

Уже в своей хижине она принялась колдовать, и наколдовала такое полчище мышей, что они еле-еле поместились в ее логове…

Конец ознакомительного фрагмента.