***

Медицинские вариации на тему страха, абсурда и надежды

В глазах пациента мы видим не его недуг, а его страх. И задача лекаря — отделить тень от плоти, прежде чем тень станет плотью.

— От автора

Пролог

И внушил Господь твой пчеле: «Устраивай себе жилища в горах, и на деревьях, и в том, что [люди] строят. Потом питайся всякими плодами и следуй путям Господа твоего, которые Он тебе указал». Из внутренностей их выходит питье разного цвета, в котором исцеление для людей. Поистине, в этом — знамение для людей, которые размышляют!

— Коран, 16:68–69

Хамадан, 409 год хиджры (1019-й — от Рождества Христова).

Ночь держалась на одном фитиле.

Авиценна зачеркнул строку, которую только что продиктовал. Ноготь большого пальца случайно продавил воск на табличке ученика, лежавшей рядом. Ученики замерли; четверо дышали беззвучно, и только самый младший из них, Юсуф, — с присвистом на вдохе, который в тишине становился громче.

Лампа дрогнула: фитиль обгорел, пламя метнулось в сторону, и тень лекаря качнулась через всю комнату, легла на стену, пол, колени Абу Убайда. Авиценна подкрутил фитиль ногтем, не глядя. Кожа на подушечке зашипела, но он не одернул руки. Свет выровнялся, лег на рукопись гладкой чернильной линией. Он положил перо на край чернильницы, и калам качнулся, удерживаясь на весу.

В комнате пахло чернилами — уксусом и сажей — и воском, разогретым для табличек. Воск тек по краю одной из них, собирался в желтую каплю; она набухала, тяжелела, падала на ковер и застывала бусиной. Сухая мята, которую мальчик-слуга растирал в ступке у очага, пробивалась сквозь эти запахи тонкой горькой ниткой. Ступка скрипела — камень по камню, — и этот звук входил в затылок, где к концу дня скапливалась усталость.

В комнате тесно и душно — пять тел, очаг, две лампы, — но из щелей в ставнях тянуло морозом, и дыхание учеников парило, когда они говорили. Струйка пара изо рта Хасана поднималась к лампе и там растворялась.

Авиценна сидел на ковре, скрестив ноги. На коленях лежала раскрытая рукопись, ладонь придерживала страницу, чтобы бумага не свернулась. Под левой лопаткой тянуло — старая рана, полученная в Гургандже, отзывалась на холод. Бумага — дорогая, самаркандская: гладкая, чуть желтоватая, с проступающими следами прежних записей — старыми буквами, смытыми губкой, зашлифованными мелом. На этом листе писали трижды. Край загнулся у верхнего угла, и Авиценна провел по нему ногтем, разгладил.

Рядом стояла чаша с вином, наполовину разбавленным; оно отдавало смолой и виноградной шкуркой, и кожа на внутренней стороне губ стягивалась от кислоты. Авиценна не любил пить неразбавленным, когда работал. А сейчас он работал. В чаше плавал крошечный кусочек пробки, вино покачивалось от каждого движения воздуха, и глина холодила пальцы.

Пятеро учеников сидели вокруг. Абу Убайд писал дословно, высунув от старания язык, и его кончик касался верхней губы, оставлял влажный след, и мальчик слизывал его, не прерывая письма. Воск на его табличке почернел от старости, оттого что его много раз нагревали и стирали. Махмуд грыз ноготь — левый большой, обкусанный до мяса — и писал мало. Кровь выступила из-под ногтя, блеснула и впиталась в кожу. Он слизнул ее — солоно, чуть железно — и снова уставился в табличку. Хасан не писал вовсе: смотрел на учителя и держал в себе вопрос, менял позу каждые несколько минут, но легче не становилось. Али запоминал наизусть, закрыв глаза; губы двигались беззвучно, он повторял фразу за фразой, и на шее вздулась жилка. Юсуф, младший, спал, уронив голову на подушку; во сне дышал ртом, и на подушке расползлось влажное пятно. Шерсть верблюжьей набивки лезла ему в нос, он морщился, но не просыпался. Пыль, мелкая, серая, витала в воздухе, оседая на лампах, на воске и на ресницах.

За стеной кричал муэдзин. Голос дробился о плоские крыши и возвращался эхом. Скрипел колодезный ворот, лаяла собака, где-то плакал ребенок, где-то смеялись. До Рамадана оставалось три дня, и город уже переходил на другой ритм: днем ели меньше, вечером жгли больше благовоний; сладковатый дым сандала плыл в воздухе, смешиваясь с запахом жареного мяса из ближней харчевни.

Дым входил в комнату через ставни, оседал в горле, и Авиценна горько, сухо сглотнул.

— Пишите, — сказал он. — Лихорадка не есть недуг. Лихорадка есть признак. Тело не кричит без причины.

Ученики писали. Ногти скребли по воску. Махмуд снова отгрыз ноготь — до самого мяса. Хасан не писал.

— Учитель, — сказал он, не выдержав. — А если жар — не признак? Если жар — сам по себе?

Авиценна посмотрел на него. Долго — так, что Хасан успел сменить позу дважды. Потом улыбнулся — одними уголками губ, той усмешкой, которая раздражала ортодоксов и восхищала учеников; кожа у виска дернулась.

— Тогда, — сказал лекарь, — мы все ошибаемся. И я первый.

Он отпил вина, поставил чашу. Затем снова взял перо и обмакнул в густые чернила с добавкой камеди — не растекаются по бумаге. Перо царапнуло бумагу, оставив тонкую линию, и Авиценна зачеркнул строчку, которую только что продиктовал. Не потому, что Хасан прав. Потому что сам сомневался. Уверенность висела на волоске.

— Запиши иначе, — сказал он Хасану. — И не бойся. Знание не принадлежит тому, кто громче говорит. Оно принадлежит тому, кто прав. Но иногда и он не знает, что прав.

Хасан взял табличку, и воск под его ногтем лег неровно. Он держал глиняную дощечку у лампы, чтобы воск размягчился, и писал быстро, пока тот не застыл снова. Свеча коптила, и черная копоть оседала на пальце Хасана. Мальчик тихо заговорил, сбиваясь и запинаясь, но упрямо излагая свои мысли напрямую; слова выходили короткими, как выдохи.

Авиценна слушал, временами кивал и думал о том, что скажет завтра, через месяц или год. Когда придется уехать из Хамадана. Потому что султан Махмуд Газневи годами уже искал его: разослал сорок описаний его внешности по всем городам, от Газни до Джурджана, и его шпионы, как верные ищейки, рыскали повсюду — по базарам, где воздух густел от бараньего жира и пота, по караван-сараям, где спали вповалку на циновках, пропитанных кислым запахом немытых тел.

Два года назад он бежал из Гурганджа — столицы Хорезма. Махмуд Газневи требовал ученых к своему двору, и хорезмшах Мамун не мог защитить. Бежать пришлось через пустыню, ночью, с одним бурдюком воды — кожаный мешок оттягивал плечо, вода отдавала гнилью и верблюжьей шерстью. С ним шел Абу Сахль Масихи — ученый, его учитель и друг, который не выжил в том переходе: умер от жажды во время песчаной бури — песок набивался в нос, в горло, скрипел на зубах, как толченое стекло. Авиценна не смог спасти его — сам выжил чудом и в Хамадан добрался один с обожженными губами, с кожей, стянутой на скулах, и пустотой под ребрами.

А в тот самый год Хорезм пал, и Гургандж — город, где Авиценна провел молодость, встретил и потерял любимую Фаизу, — стал газневидским.

Потом Хамадан, и Шамс ад-Даула — эмир, который любил его слишком открыто и назначил визирем, отчего Авиценна стал слишком заметен и громок — его имя произносили на базарах, как пароль. Он вылечил эмира от тяжелой желудочной болезни — живот больного вздувался, кожа лоснилась от пота, дыхание разило гнилью. Перед этой болезнью оказались бессильны другие врачи. В благодарность Авиценна получил пост, который и сделал его мишенью. Придворный лекарь, человек с сухими пальцами и острым взглядом, посоветовал: «Собирайся, Ибн Сина, пока не поздно». Авиценна тогда промолчал — язык прилип к гортани, — но слова лекаря осели под ребрами и жгли.

Думал он о том, что скажет, когда сам окажется у постели умирающего и произнесет слово, которое навсегда останется в чужой памяти. Не знал тогда, что это слово уже ждет его впереди, что найдет через много лет и городов. Не знал, что через два года Шамс ад-Даула умрет, и сын его предложит Авиценне остаться при дворе, но придворные, которым он мешал, припомнят ему тайное письмо к исфаханскому эмиру и обвинят в измене. Его посадят в крепость Фардаджан, стены которой сочились сыростью, и оттуда напишет стихи, полные насмешки над собственной судьбой: «Как видишь, милый друг, сижу я крепко тут; но, как отсюда выберусь, вопрос сомнительный и даже очень». Не знал, что бежать придется снова — на этот раз переодетым в суфийские лохмотья, колючие и пропахшие дымом, с братом и учеником, ночью, по чужой земле, где каждая тень казалась погоней.

А слово все ждало, но не в тех городах, которые он оставит позади, и не в тех книгах, которые еще напишет. Это слово ждало его у постели, к которой он сам однажды придет, но не как врач, а как тот, кто уже не может ничего изменить. До этого дня оставалось еще много лет, много дорог и много чужих постелей — простыней, пропитанных потом и страхом, — у которых ему предстояло молчать, когда хотелось кричать. Авиценна стиснул челюсти, желваки дернулись под кожей; глубоко вдохнул воздух, густой от пыли и благовоний, задержал его в легких.

Сейчас он просто сидел на ковре, слушал Хасана и пил разбавленное вино. Ковер под ним — старый, хамаданской работы: темно-красный, с вытертым до основы орнаментом в середине. По краям еще угадываются гранатовые ромбы. В углу ковра, у самого колена Авиценны, зияла дыра, проеденная молью или прожженная угольком из жаровни. Края дыры обтрепались, нити торчали во все стороны, и одна нить прилипла к колену Авиценны; он снял ее, намотал на палец, потом бросил на пол.

Хасан замолчал. Авиценна коротко кивнул ему без похвалы, но с признанием. Потом обвел взглядом учеников. Абу Убайд все еще писал, не отрываясь. Махмуд отгрыз ноготь до самого мяса и теперь сосал палец. Али открыл глаза и смотрел в потолок, повторяя что-то про себя. Юсуф по-прежнему спал, уронив голову на подушку; подушка сбилась под его щекой, и он дышал в нее, а шерсть лезла ему в нос.

— Довольно на сегодня, — сказал Авиценна. — Утром продолжим.

Ученики поднялись. Абу Убайд собрал таблички, Махмуд задул вторую лампу, и стало темнее — свет остался только от одной, что стояла перед Авиценной. Али вышел первым. Юсуфа Авиценна разбудил сам, коснувшись его горячего, влажного от сна плеча. Мальчик вскочил, испуганный, что проспал самое важное, и убежал, забыв табличку на полу. Авиценна поднял ее, провел пальцем по воску и положил на стол. Воск под ногтем продавился, и осталась вмятина.

За стеной смолк муэдзин. Город затихал — только собака брехала где-то далеко, и колодезный ворот скрипел, натягивая цепь. Холод из щелей в ставнях осел на плечах, затылке, под левой лопаткой. Рана отозвалась тупой тяжестью, и Авиценна повел плечом, не выпуская рукописи.

Москва, наши дни.

В кабинете пахло хлоркой и вчерашним кофе.

Пульмонолог Яков Вениаминович Одинцов не вылил его из кружки, и кофейная гуща засохла на стенке. За окном шел дождь. Капли стучали по карнизу неровно, с паузами, и от этого казалось, что дождь вот-вот кончится. Однако не кончался.